Выпуск № 6 (415) | 1973 - страница 37

По-своему убедительно, без драматического накала, но мягко, женственно прозвучал у нее романс «Как мне больно». Исполняя же «В молчаньи ночи тайной», она обнаружила весьма небрежное отношение к авторскому тексту (неправильные вступления) и не донесла до слушателей настроение романса.

От К. Лисовского, обладающего сильным лирико-драматическим тенором, хотелось бы услышать в целом более страстное прочтение рахманиновских патетических монологов, особенно таких, как «Отрывок из Мюссе» и «Проходит все». К сожалению, певец, кажется, не преодолел здесь внутренней скованности. Романсы, требующие меньшего драматического напряжения, такие, как, например, «Я был у ней», оказались ему более созвучными.

А. Масленников придал своему исполнению романсов «Не пой, красавица» и «Не может быть» страстность и задушевность, хотя во втором из них несколько «сбил» настроение слишком частой сменой темпов.

Ю. Мазурок по складу своей артистической натуры не очень склонен к драматизации. Его светлый по тембру голос скорее «бесконфликтен». Слушатель получает удовольствие от красивого воплощения широкой рахманиновской мелодической линии, физически ощущая чарующую распевность композиторского письма. В этом плане приятно прозвучали: «Я был у ней», «Она, как полдень, хороша» и даже «Ночь печальна», в воплощении которой радовала передача ощущения широты и бескрайности. Романсы же типа «В молчаньи ночи тайной» или «О нет, молю, не уходи», передающие кипение бурных страстей, не захватили, на наш взгляд, ни певца, ни слушателей.

В противоположность сдержанному Ю. Мазурку А. Огнивцев, исполнявший «Я жду тебя», «Давно в любви», «Я был у ней», «Как мне больно», «Все отнял у меня», «Проходит все», в большинстве этих романсов не удержался от неоправданного мелодраматичного надрыва. Это породило форсировку, а форсировка, в свою очередь, нечистую интонацию. К тому же певец не всегда логично пользовался цезурами, дробил музыкальную ткань.

Трудную задачу представляет собой интерпретация романса-баллады «Судьба», непревзойденным исполнителем которой был Ф. Шаляпин. А. Огнивцев исполняет «Судьбу» в шаляпинской традиции, очень убедительно. Правильно расставляя смысловые акценты, певец находит впечатляющие краски для каждого эпизода, выражая и тревогу, и страсть, и холодную неотвратимость смерти.

Ярко была представлена в исполненных программах и последняя группа рахманиновских романсов — восторженные гимны и дифирамбы. Их могучая энергия и светлый порыв находят живой отклик сегодня. Слушая их, невольно вспоминаешь слова Б. Асафьева: «...Рахманинов совсем особенно принимал предгрозовые настроения и бурлящие ритмы русской современности: не разрушение и хаос слышались ему, а предчувствие великих созидательных сил, возникающих из недр народных. Он инстинктивно ощущал ритм как основу русской жизни... Ритмы его музыки — фундамент ее пламенного пафоса — никогда не пели, как стихийные, нецелеустремленные силы, а звучали стремлением достичь глубины русского национального характера через присущую ему волю к организации и собирательству народной энергии»⁸.

Мы слушаем в исполнении Е. Образцовой «Эти летние ночи» и радуемся, с какой сдержанной, но убедительной силой певица выражает восторг юной любви. Мы слушаем у нее «Какое счастье» и разделяем запечатленную в романсе восторженную страстность. А в знаменитых «Весенних водах», трактовавшихся современниками композитора как символ общественного пробуждения, певица передает такую неизбывную радость, что дух захватывает.

Крупно и весомо, хотя и несколько объективно звучат «Весенние воды» у Л. Филатовой. В исполнении же Н. Ткаченко акцентированным оказывается чувственное «языческое» ощущение пробуждения природы, весны. С такой же увлеченностью поет А. Масленников романс «Какое счастье».

К. Лисовскому удалось передать непосредственность, юношеский подъем раннего романса Рахманинова «Апрель» и вдохновенно прочесть завершающий, последний опус композитора, романс «Ау!». Своей интерпретацией этого бальмонтовского романса Рахманинова, К. Лисовский убедительно подчеркнул, что «во многих поздних вокальных опусах композитора его дарование... вырывается из тесных пределов модернистской лирики. Музыка их рождена живым, человеческим чувством, образы текста зачастую лишь повод для лирического высказывания...»⁹.

В заключение нашего обзора охарактеризуем хотя бы в общих чертах исполнение фортепианных партий, которые имеют, как было сказано выше, столь существенное значение в драматургии романсов Рахманинова. Отметим прежде всего те случаи, когда пианист и певец вместе слышат, вместе «дышат» и вместе передают единую художественную идею. Здесь в

_________

⁸ Воспоминания о Рахманинове. Цит. изд., т.2, с. 364–365.

⁹ Васина-Гроссман В. Русский классический романс XIX в. М., 1956, с. 339.

первую очередь следует выделить Д. Лернера, который был в идеальном ансамбле с Г. Пищаевым и в ряде случаев «предвосхищал» используемые им вокальные краски. Благородно, хотя и эмоционально сдержанно звучала фортепианная партия у аккомпанирующей Ю. Мазурку А. Афанасьевой (особенно красиво прозвучал «Сон»), А. Ерохину, выступавшему в ансамбле с Е. Образцовой, больше удались лирические миниатюры. Пианистически явно «не получились» у него «Весенние воды», где особенно досадно было злоупотребление педалью.

Н. Корольков, аккомпанируя А. Огнивцеву, плохо почувствовал специфику рахманиновского письма, придав стремительным романсам залихватский характер, а в лирических не найдя красивой звучности.

Л. Могилевская чутко воспринимала творческие намерения А. Масленникова, но палитра ее красок несколько грузновата и это порой (в романсах «Крысолов», «Какое счастье») нарушало равновесие между звучностью голоса и фортепиано.

Из молодых пианистов-концертмейстеров в рахманиновских программах хорошо показала себя партнерша К. Лисовского С. Звонарева. Ее аккомпанемент в таких романсах, как «Ау!», «Как мне больно», был превосходен.

С. Тимофеева в ансамбле с Н. Ткаченко играла корректно, но не всегда чисто; не хватало должного пианистического размаха и у партнерши Л. Филатовой Н. Ушаковой, которая в целом проявила необходимую для концертмейстера чуткость и понимание замысла солистки.

Резюмируя все изложенное, хочется вернуться к поставленному в связи с предложенной группировкой романсов вопросу: что ближе и что дальше современному исполнителю и слушателю в многообразном наследии композитора?

Хотя романсы-песни народного склада типа «Уж ты, нива моя», «Полюбила я на печаль свою» и находят душевный отклик у современного исполнителя и слушателя, не они определяют неповторимость творческого лица Рахманинова.

В процессе восприятия романсов трагедийно-драматического плана мы ощутили особую трудность их исполнения, связанную с изменением психологии нашего современника. Экзальтация, подчеркнутая экспрессивность, драматический пафос, заключенный в этих романсах, кажутся нарочитыми, театральными, если они не пропущены органично сквозь душу исполнителя. Главное, что требуется в них от артиста, — передать чувства, мысли композитора не с помощью внешних эффектов, а путем постижения душевной сущности музыки.

При этом следует иметь в виду, что настроения эмоционального подъема, присущие некоторым романсам этой группы, не всегда находят свое соответствие в психологии нашего слушателя. Он воспринимает их несколько со стороны, порой не поддаваясь «заражению» музыкой. В какой-то мере это объясняется и «моральным износом» текстов. Г. Коган, полемизируя с попыткой некоторых критиков приписать Рахманинову «хронические» настроения мрака и тьмы, показывает, как «здоровая, по существу, натура Рахманинова сопротивлялась наносным влияниям, противилась воплощению ущербных замыслов»¹⁰. Но некоторые исполнители слишком на веру принимают внешний колорит таких романсов. Чтобы не снизить «эмоциональную температуру», они теряют чувство меры и, естественно, терпят фиаско. Вместе с тем в подобных романсах совершенно недопустима холодная объективность исполнения. Вот почему ни один из прослушанных нами артистов не достиг полного успеха в романсах этой группы, хотя мы и отмечали отдельные исполнительские удачи.

Бесспорной вершиной вокального творчества Рахманинова является группа романсов — лирических пейзажей. Здесь мы отмечали успех большинства исполнителей. И, нам думается, он определяется высоким поэтическим строем, чистотой и ясностью музыки, которая воспринимается сегодня как красочный, причудливый мир поэтической мечты, навеянной образами русской природы.

Точно так же, как особенно созвучную, мы ощущаем группу романсов-дифирамбов, в которых Рахманинов выразил самые светлые стороны русской души. Нам особенно близок мотив счастья, проходящий сквозной нитью в этой музыке. Не случайно, что вокалисты легко и безошибочно доносят до слушателя идею этой музыки.

Романсы Рахманинова, конечно, трудны для исполнения, но зато их воздействие на аудиторию огромно. Они будят в ней большие, прекрасные чувства. В этом их этическая сила, и артисты, отдавшие свой труд и вдохновение популяризации творческого наследия великого русского композитора, заслуживают самой сердечной благодарности.

_________

¹⁰ Коган Г. Вопросы пианизма. М., 1968, с. 278.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание