мажорных фугах становятся мажорные тональности, а в минорных — минорные. Подобная ладотональная одноплановость компенсируется в данном случае предельным богатством гармонической палитры, что позволяет композитору находить самые неожиданные, свои варианты того или другого мажорного или минорного наклонения. Чрезвычайно ярко эта черта проявляется в шестой, es-moll’ной фуге, где разные ступеневые уровни проведений темы в рамках одной и той же тональности находят каждый раз свое особое и вместе с тем самое разнообразное гармоническое решение. Другими словами, искусство гармонического варьирования у Хачатуряна безгранично. Впрочем, не только на гармоническое, но и на всякое иное варьирование фантазия композитора неистощима.

Так, например, в третьей, d-moll’ной четырехголосной фуге мелодия темы в силу своего необычайно широкого ариозного распева потребовала двухоктавного диапазона. Само собой разумеется, что композиционное решение в рамках четырехголосия при столь исключительно широком диапазоне темы не могло не потребовать тех или других «компромиссов», в том числе и в первую очередь, изыскания более «удобных» вариантов ее изложения не только в экспозиционной, но и в разработочкой и репризной фазах. Вот здесь композиторская фантазия Хачатуряна проявилась во всем своем блеске: звуковысотное смещение в ту или другую сторону отдельных отрезков темы в процессе ее проведения не только не искажает эту мелодию, но придает ей всякий раз новый, ярко содержательный ракурс, обогащает образность в целом.

Подтверждение подобной изобретательности находим и в двухголосных и в трехголосных, в тесных и широких стреттных построениях, с которыми мы встречаемся во всех фугах, в самых разнообразных ситуациях образно-тематического и эмоционально-динамического развития.

Небезынтересны случаи использования непрерывно возникающих в центре разработочного развития двухголосных стретт в увеличении. Этот прием, по-видимому, продиктован необходимостью придать данному разделу особую музыкально-психологическую значительность, выделив его как резко ощутимый контраст, например, в рамках жанрово-танцевальной фугированной композиции. Нечто в этом роде находим в седьмой фуге (As-dur’ная стретта). Порой встречается и противоположный прием, когда в свободно тематически формирующийся голос незаметно вплетается тема в уменьшении (это, например, имеет место в с-moll'ном разработочном фрагменте седьмой фуги).

Рассматривая разные приемы, используемые Хачатуряном в процессе образно-тематического развития фуги, совершенно отчетливо видишь неповторимо индивидуальный, «хачатуряновский» импровизационный метод, отличие которого заключается в том, что «стихия» импровизации во всех без исключения случаях не так уж «стихийна» и ни в коей мере не порождена капризом творческой фантазии композитора.

При внимательном вслушивании — идет ли речь о связках, интермедиях, развивающих или заключающих фрагментах в речитативах или фугах — аналитическое восприятие обнаруживает в первую очередь интонационно-мотивную общность. Наряду с ней немаловажную роль играют ритмика и метрика, сохраняющие свое действенное значение на протяжении всего композиционного целого — как бы далеко и свободно ни отклонялось повествование от собственно тематической основы. Важно отметить и то, что даже в тех случаях, когда осуществляется «отход» от темы, неизменно возникает своя импровизационная логика, пронизывающая любую незатейливую связку, любую интермедию, любой фрагмент — активно действующий, развивающий, нередко разработочный. Эта логика нередко раскрывает поражающие своей неожиданностью модификации того или другого звена темы или противосложения.

Было бы упущением не сказать, что при всей «переменчивости» композиционных средств в речитативах и фугах композитору никогда не изменяет чувство меры. В этом сказывается не только его общепризнанный талант, но и олицетворенная в нем «связь времен».

Нельзя также обойти молчанием еще одно важное качество рассматриваемых композиций — их пианистическую многокрасочность, неисчерпаемость средств колорирования, в сфере которого композитору изобретательности не занимать.

Мы уверены, что речитативам и фугам Хачатуряна обеспечена завидная судьба в поистине необъятном концертном фортепианном репертуаре.

Опубликованные в данном разделе статьи Д. Шостаковича, Д. Кабалевского, К. Караева, Г. Литинского заимствованы из сборника, подготавливаемого издательством «Советский композитор».

Арам Хачатурян

Из воспоминаний

В «мемуарный возраст» я вступил уже давно. Однако решение приняться за писание воспоминаний о прожитом пришло ко мне не сразу и не без внутреннего сопротивления. Я никогда не вел дневников, не собирал документов, в которых отражены события моей жизни. Сама задача правдиво рассказать о пройденном жизненном пути мне представляется очень трудной и даже рискованной. И все же взвалить на себя неблагодарный труд мемуариста меня побуждает желание поделиться с читателями длительным опытом участника строительства музыкальной культуры нашей страны, рассказать о встречах с крупнейшими музыкантами нашего времени, коснуться ряда творческих проблем, стоящих перед советской музыкой и передо мной как композитором, педагогом, общественным деятелем. Все это, как мне представляется, выходит за пределы личного, хотя, конечно, мне не обойтись без автобиографических подробностей.

Итак, воспоминания, творчество, встречи.

...Начало жизни. Вспомнить его не дано никому. Порой мне мучительно хочется поглубже заглянуть в прошлое, вспомнить себя в младенческом возрасте, приблизиться к самому началу своей жизни. В моей памяти оно живет в смутных образах, связанных с какими-то тревожными переживаниями моих близких... Непонятная суета вокруг, плачущие женщины, меня уводят со двора в комнату, запирают ворота, опускают занавески, с улицы доносятся крики...

Позже я узнал — эта тревога и страхи были вызваны событиями, происходившими не только в непосредственной близости от нашего дома, не только в городе, где мы жили, но и во всей России. Это была революция 1905 года. Стало быть, мне тогда было два с половиной года, и я себя помню с этого раннего возраста. Конечно, эти «кадры», запечатлевшиеся в моей памяти, вызванные чрезвычайными событиями и треволнениями в нашей семье и вокруг, являются в какой-то мере изолированными от иных детских впечатлений.

Революционные «беспорядки», как их тогда называли в обывательской среде, выливавшиеся в забастовки, уличные демонстрации, стычки рабочих и студентов с полицией, обыски, аресты — все это проходило где-то стороной, на улицах и площадях Тифлиса и, насколько я знаю, непосредственно нашей семьи не коснулось. Однако я могу себе представить, что в своей массе национальные группы трудового населения — грузины, армяне, азербайджанцы, — испытывавшие постоянный гнет со стороны царских властей, не могли не относиться сочувственно к антиправительственным выступлениям рабочих тифлисских заводов и фабрик. Очевидно, такие же настроения царили тогда и в нашей семье.

О семье. Отец мой, Егия (Илья) Хачатурян, происходил из крестьян, издавна проживавших в деревне Верхняя Аза Нахичеванского уезда (ныне Нахичеванская Автономная Советская Республика), расположенной вблизи города Ордубад, у самой границы с Ираном. По соседству с Верхней Азой находится деревня Нижняя Аза, откуда родом моя мать. Думаю, тоже потомственная крестьянка.

В конце семидесятых годов прошлого века мой отец тринадцатилетним пареньком уехал из родной деревни в поисках заработка в Тифлис. В ту пору Тифлис был уже крупным городом, торговым и культурным центром Закавказья. Рядом с коренным грузинским населением в Тифлисе находились обширные колонии армян, азербайджанцев и русских. Сюда тянулись предприимчивые люди со всех концов Кавказа, здесь были возможности для развития торговли и ремесел.

Отец приехал в Тифлис в крестьянских лаптях, имея в кармане несколько медных монет, но с самыми радужными надеждами на будущее. В городе у него оказались родственники, которые помогли деревенскому пареньку устроиться учеником в переплетную мастерскую. Это было маленькое кустарное заведение, в котором ученики-подмастерья должны были не только осваивать переплетное ремесло, но и помогать хозяину и хозяйке в домашних делах. По всему видно, что Егия Хачатурян отличался редким трудолюбием и способностями. Очень скоро, овладев всеми тонкостями переплетного дела, он стал выполнять наиболее ответственные работы. Увеличились заработки, и к двадцати пяти годам он уже накопил небольшую сумму денег.

Размышляя о своем отце, я прихожу к выводу, что он был по-настоящему талантливым человеком. Неграмотный крестьянин из глухой деревни, он смог в короткий срок не только овладеть профессией переплетчика, но и завоевать себе прочную репутацию в цехе тифлисских ремесленников, привлечь солидную клиентуру, в частности среди русского населения. В начале девяностых годов ему

_________

Фрагмент из книги, над которой в настоящее время работает автор.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Арам Хачатурян

Из воспоминаний

Содержание