Выпуск № 6 (415) | 1973 - страница 16

ца. Однажды, скрытно от меня его увели. Гибель козлика нанесла мне тяжелую травму. А когда на следующий день у нас на обеденном столе появилось обильное мясо, я догадался о его происхождении. Мое детское горе приняло такие формы, что меня пришлось на несколько дней уложить в постель...

Я уже говорил о том, что мой отец приехал в Тифлис, не имея никакого, даже первоначального школьного образования. Живя в городе, он научился немного читать и писать по-армянски, разбираться в русских шрифтах, поскольку ему приходилось иметь дело с русскими книгами, и кое-как подписывать свою фамилию по-русски.

Тем не менее, будучи сам полуграмотным, он отлично понимал необходимость образования для своих сыновей и делал все, чтобы дать нам серьезные знания, подготовить нас к профессиональной деятельности. Так все четыре сына Егии Хачатуряна получили среднее образование, а Сурену, Левону и мне удалось профессионально приобщиться к искусству. Но об этом — позже.

Как я уже говорил, отец мой был человеком незаурядным, талантливым. Помимо огромной энергии и поразительного трудолюбия, его отличали быстрый ум, острое восприятие действительности, живой юмор. С детьми он был строг, требователен во всем, что касалось работы и учебы. Вместе с тем он был любящим, заботливым отцом, готовым на любые трудности, только бы помочь сыновьям «выбиться в люди».

Выучившись самоучкой читать по-армянски, отец мой в годы первой империалистической войны даже выписывал газету «Мшак». Нередко, когда отец приходил с работы домой, вокруг него собирались знакомые и соседи и он, будучи, видимо, более осведомленным, чем они, комментировал события на фронтах, рассказывал об Антанте, Германии, Англии, об армянских проблемах.

Мне было около восьми лет, когда отец определил меня в частный пансион княгини Софьи Васильевны Аргутинской-Долгорукой. Это была школа, в которой учились дети местной аристократии и состоятельных людей. Сама директриса, запомнившаяся мне как высокая представительная женщина с аристократическими манерами, была фребеличкой с определенными педагогическими принципами. Основанная ею школа занимала отличное помещение на Великокняжеской улице (в настоящее время улица Камо; в этом здании сейчас находится музыкальное училище).

Сегодня я спрашиваю себя — каким образом отцу удалось тогда устроить меня — сына переплетчика — в это привилегированное учебное заведение? В течение многих лет переплетная мастерская отца обслуживала школьную библиотеку пансиона, и директриса хорошо знала и уважала моего отца. По-видимому, это обстоятельство и способствовало тому, что я был принят в руководимую ею школу. Ко времени моего поступления в пансион С. В. Аргутинской-Долгорукой наша семья переехала на левый берег Куры, на Великокняжескую улицу, заняв четырехкомнатную квартиру на втором этаже дома, расположенного поблизости от моей школы. И здание пансиона Аргутинской-Долгорукой, и дом, в котором я прожил с 1911 года до отъезда в Москву, хорошо сохранились, в чем я смог убедиться во время посещения Тбилиси в декабре 1969 года.

Школа, естественно, внесла большие перемены в мой мальчишеский быт. Кончились дни беззаботной уличной вольницы, пришли новый распорядок дня, школьные обязанности и заботы, необходимость подчиняться определенной дисциплине. В школе у меня появились новые товарищи и подруги. Вспоминаю девочку Аню. Она была чуть постарше меня и ей, видимо, нравилось опекать новичка, записывать для меня домашние задания, собирать мои тетради, укладывать в пенал ручку и карандаши.

Наша директриса Софья Васильевна Аргутинская-Долгорукая запомнилась мне необычайно величественной, всегда подтянутой, строгой дамой, каждая встреча с которой в школьном коридоре внушала нам страх и почтение. Однажды она застала меня в группе учеников, наблюдавших, как я довольно ловко крутил поставленный на одну ножку стул.

— Пойдешь домой и сделаешь то же самое в присутствии своих родителей, — сказала она мне строго. Навряд ли я тогда понял педагогическую направленность приказания, но воспоминание об этой встрече с сурово-недоступной начальницей у меня осталось на всю жизнь.

В пансионе все мы должны были, приходя на занятия, надевать синие фартуки ниже колен, завязывающиеся сзади. Эта обязательная школьная одежда, очевидно, служила для защиты наших домашних костюмчиков от чернильных пятен и всяких иных случайностей. В нашей школе были заведены уроки пения. Ими руководил Мушел Лазаревич Агаян — сын известного писателя Ахоруша Агаяна. Уроки пения происходили раз в неделю и заключались в разучивании русских, армянских и грузинских народных песен, которые мы с большим удовольствием распевали под аккомпанемент старенького пианино, на котором играл наш учитель.

Преподавание в школе велось на русском языке, которым я уже тогда владел свободно. Дома у нас говорили по-армянски. Когда родители хотели поговорить по секрету от детей, они переходили на азербайджанский, который знали хорошо, так как оба выросли вблизи Азербайджана. Русским языком я овладел на улице, а затем в школе.

В пансионе Аргутинской-Долгорукой я проучился два года, после чего поступил в первый класс Коммерческого училища, которое находилось на улице Пески (сейчас в этом доме помещается районный Совет и ряд других учреждений). Здесь я учился до седьмого класса включительно, то есть до отъезда в Москву.

Конечно, сквозь дымку времени многое в жизни моей и моих близких той далекой поры видится, наверное, значительно романтичней и одновременно проще, чем это было в действительности. Был ли я хорошим, послушным сыном? Не доставлял ли я своим уже тогда строптивым характером неприятные минуты родителям и школьным учителям? Думаю, на этот вопрос следует ответить: да, доставлял. И все же со всей объективностью должен сказать здесь, что и в семье, и в школе, и на улице основные нормы поведения я выполнял без особых нарушений. В Коммерческом училище, как и ранее в пансионе С. Аргутинской-Долгорукой, я учился с охотой, в основном на пятерки. Проказничал, но в меру, участвовал в школьных шалостях и драках, но до хулиганских поступков не доходил. Вспоминаю, уже в старших классах, когда к власти пришли меньшевики, приходилось быть свидетелем довольно неприятных сцен: великовозрастный ученик, услышав от педагога оценку «двойка», преспокойно вытаскивал револьвер и демонстративно начинал его чистить. Не удивительно, что перепуганный преподаватель поспешно исправлял двойку на тройку.

Из школьных похождений запомнился мне случай, когда по сговору мы, ученики пятого класса, однажды встретили нелюбимого учителя немецкого языка коллективным мычанием. Так мы стояли с закрытыми ртами и гудели на одной ноте, пока взбешенный педагог не вылетел пулей из класса, а через несколько минут вернулся в сопровождении директора. Всем нам порядком досталось...

Был я драчуном-петухом, нередко приходил домой с фонарем под глазом. Однако среди моих сверстников это было в порядке вещей и никто ни на кого всерьез не обижался. Один из моих соклассников восемнадцатилетний силач Махарадзе «шефствовал» надо мною в стычках с ребятами.

Русский язык у нас преподавал учитель по фамилии Смирягин, который явно недолюбливал «туземцев» и поэтому ставил мне четыре по устному и три по письменному. По остальным предметам я получал пятерки.

В период моего учения в Коммерческом училище дела в мастерской моего отца шли все хуже и хуже. Объясняется это, очевидно, общим снижением жизненного уровня в связи с начавшейся первой мировой войной. Еще за несколько лет до того отцу пришлось ликвидировать писчебумажную лавку, сильно сократилось количество заказов в переплетной мастерской. Один из основных помощников отца — старший брат Вагинак уехал из Тифлиса в Екатеринодар (ныне Краснодар), где обзавелся собственной семьей. Брат Сурен, окончивший в 1908 году Тифлисскую русскую гимназию, в том же году уехал в Москву.

Беззаботный мальчуган, каким я был в ту пору, я все же не мог не замечать следы постоянной тревоги на лице моего отца, не мог не ощущать признаков нужды, надвинувшейся на нашу семью.

Еще в разгар первой мировой войны, когда при молчаливом согласии кайзеровской Германии правительство Оттоманской империи организовало варварское массовое уничтожение армянского населения Западной Армении, многие армянские семьи бежали из Тифлиса на север, в Россию. Весной 1915 года, гонимые паническим страхом, наши отец и мать вместе с двумя младшими сыновьями, бросив на произвол судьбы квартиру со всей обстановкой и переплетную мастерскую, пустились в долгий путь, на Кубань, в Екатеринодар, где жил Вагинак. Это были страшные дни, полные тревоги, морального и физического напряжения. Достаточно сказать, что почти весь путь, в том числе через всю Военно-Грузинскую дорогу, мы прошли пешком, неся на себе какой-то жалкий скарб.

К счастью, турецкие палачи не смогли добраться до Тифлиса. Осенью того же года мы вернулись домой...

Хозяйственная разруха, революционные события 1917 года, установление в Грузии Советской власти, контрреволюционный переворот, поставивший во главе страны меньшевиков, продавших Закавказье в рабскую зависимость от империалистической Германии и Турции, на смену которым в 1918 году пришли англо-американские и французские оккупанты,— все это пронеслось над Тифлисом, оставив немало следов в моей памяти. Вспоминаю потрясение, охватившее население Тифлиса при вести о кровавом расстреле меньшевиками рабочего митинга в тифлисском Александровском саду.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание