Выпуск № 6 (415) | 1973 - страница 9

чудо весны. Здесь такой же простой русский паренек, только в форме милиционера, открыл для себя чудо музыки...

Хачатурян не видел и не мог, конечно, видеть этого. Не видел он и того, как удивленно смотрели в зал ребятишки, примостившиеся над эстрадой. Вероятно, они знали всех, кто сидел в зале, но сейчас их не узнавали — чувствовали, что что-то происходит, а что, конечно, не понимали.

Не видел Арам Хачатурян и того, как заблестели от слез большие глаза молодой матери...

Потом он признался, что никогда еще, дирижируя, так не волновался и никогда еще, кажется, не испытывал такого глубокого удовлетворения...

Сегодня, смотря и слушая «Гаянэ», вероятно, мало кто вспоминает начало музыкально-театральной деятельности Арама Хачатуряна — его «Счастье». Постановка этого балетного его первенца, показанного в Москве перед войной, в дни Декады армянского искусства, разделила судьбу многих «декадных» спектаклей той поры. Это было праздничное, нарядное и красочное, но не слишком глубокое представление. Зрелищная сторона явно превалировала в нем над содержательностью.

Однако сквозь внешнюю пышность спектакля невозможно было не ощутить нового взлета таланта Хачатуряна, впервые вступившего в сферу музыкальной хореографии. «Счастье» прояснило для всех то, что прослушивалось в музыке Хачатуряна чуть не с самых первых его сочинений: необыкновенную ее танцевальность. Танцевальность не как цепь танцевальных форм, а как присущую музыкальному мышлению композитора особую пластичность, выраженную не только в ритме, но, прежде всего, в мелодике. Танцевальность, как она пронизывает музыку Хачатуряна, не есть обязательно танец. Это — свойство, характер, качество музыки, из танца вырастающие (как песенность из песни), это — само дыхание музыки...

Зимой 1942 года эвакуированный из Ленинграда в Пермь Театр оперы и балета имени С. М. Кирова показал премьеру нового балета Хачатуряна «Гаянэ», выросшего из «Счастья». Между постановками этих спектаклей прошло лишь три года. И трудно тогда было избавиться от искушения сравнивать оба спектакля, узнавать старую и находить вновь написанную музыку, искать в совершенно новом, по существу, произведении следы старой драматургии, радоваться тому, что «Гаянэ» несравненно выше «Счастья» и огорчаться, что не все трудности «второго рождения» оказались преодоленными.

Я хорошо помню пермскую премьеру «Гаянэ» — спектакль, принесший людям в ту суровую военную зиму большую радость. Спектакль был достаточно ярок и красочен, чтобы передать живое ощущение природы и народной жизни солнечной Армении. Но время решительно продиктовало свои требования: главным в спектакле оказались не краски декораций и костюмов, как это было в «Счастье», а чувства, мысли и поступки людей.

И, конечно, только напряженность тех дней могла вызвать к жизни такую трагически напряженную сцену, как сцена пожара. Вероятно, сцена эта заставляла всех, кто сидел в зале, с особенной болью думать о горе и страданиях, принесенных войной.

Уверен, что время определило и характер совершенно нового, отсутствовавшего в «Счастье» «Курдского акта», в котором Хачатурян великолепно воплотил образы народной силы и мужественности, в том числе знаменитый «Танец с саблями», ставший вскоре одной из самых популярных симфонических пьес во всем мире.

Можно понять, что зрители той поры прощали авторам спектакля несовершенство заключительной сцены балета. Прощали лишь за то, что финальный эпизод вызывал в каждом советском человеке самые острые чувства и мысли: эпизод этот знаменовал трагический час начала войны.

Но понятно также и то, что впоследствии драматургический примитивизм финала не мог удовлетворить ни театры, ни зрителей, и начались поиски нового либретто, новой драматургии. Вряд ли сегодня эти поиски можно считать законченными и достигшими той формы, которая могла бы быть канонизирована. Как хотелось бы, чтобы Хачатурян уделил «Гаянэ» — одному из удачнейших по музыке своих сочинений — достаточную толику времени, сил и сегодняшнего своего зрелого мастерства, чтобы придать балету ту завершенную музыкально-драматургическую форму, которая стала бы надежной броней, могущей защитить прекрасную музыку от любых возможных режиссерско-балетмейстерских произвольных экспериментов.

На сочинение всего «Курдского акта» Хачатуряну потребовалось, как будто, несколько дней. «Танец с саблями» был создан, кажется, за полчаса. Не так уж, значит, много времени понадобилось бы Хачатуряну на окончательную, авторскую (!) редакцию «Гаянэ». А разве не заслуживает одно из лучших детищ композитора его отцовской заботы?..

У шахтеров Донецка

Когда-то Арам Ильич сказал мне, что для него инструментальный концерт с оркестром — всегда праздник. Я готов присоединиться к нему. Действительно, в самой природе концертно-симфонического жанра есть что-то радостное, праздничное, словно в зале вспыхивает множество невидимых люстр, даже если начинается концерт без пышных октав, аккордов и пассажей.

Сам Хачатурян не раз подчеркивал, что стремление к концертности, к красочно-виртуозной, праздничной музыке свойственно его творческой натуре. Во всяком случае, три его инструментальных концерта и три концерта-рапсодии, это — шесть ярких, радостных музыкальных праздников.

Но праздничность, радостность — свойство не только инструментально-концертных сочинений Хачатуряна. Почти вся его музыка радостна, празднична, и в этом одна из коренных причин ее чрезвычайной привлекательности для великого множества людей.

Оценивая начальный этап хачатуряновского творчества, Б. Асафьев дал музыке Хачатуряна меткое определение, сказав, что «это, прежде всего, пир музыки», что в ней есть «нечто рубенсовское». Однако сегодня эти определения, как бы заманчиво они ни звучали, для глубокой оценки музыки Хачатуряна более чем недостаточны.

Да, конечно, щедрая солнечность, ослепительная и животворящая, — это не краска, не сюжет, не излюбленная тема, а (так же, как неповторимо по-своему у Сергея Прокофьева!) сущность композиторского взгляда на жизнь, особенность его мировосприятия. И в этом Хачатурян близок замечательному художнику Мартиросу Сарьяну. Ведь Сарьяну обычно тень бывает нужна лишь для того, чтобы ярче светило солнце (напомню — «Под абрикосовыми деревьями» или «Осеннее солнце»).

Но разве солнцем исчерпывается музыка Хачатуряна?! Я уже вспоминал о том, как поразили нас — первых слушателей Скрипичного концерта смелые контрасты безудержной радости, нежнейшей лирики и напряженного драматизма. И если тени в Первой симфонии еще можно сравнивать с сарьяновскими тенями, то во Второй симфонии это уже не тени, а грозные тучи, готовые, как будто, совершенно заслонить от нас солнечный свет. Правда, тучи эти противостоят миру Хачатуряна, и композитору хватило солнечной энергии разогнать их!

Трагедийное звучание в музыке Хачатуряна мы стали замечать гораздо, позже и по-на-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

У шахтеров Донецка

Содержание