стоящему услышали его в той же Второй симфонии или в сцене пожара в «Гаянэ» (имею в виду первую редакцию балета) лишь после появления «Спартака».

В одном из своих высказываний Хачатурян вспоминает, как некоторые его коллеги и друзья выражали «сомнения в целесообразности обращения к этой теме, уводившей в далекую историю». Не знаю, помнит ли Хачатурян, что и я был среди этих его «коллег и друзей». У меня, действительно, были сомнения в правильности выбора Хачатуряном темы для нового балета. Но вовсе не потому, что тема Спартака «уводит в далекую историю», а потому, что в ней, помимо яркой красочности, сочности и темперамента, что лежало в русло хачатуряновского творчества, главное все же было заключено в другом — в трагедийном исходе драматических событий, а это, как мне тогда представлялось, не слишком отвечало творческой индивидуальности Хачатуряна. Однако едва я услышал (еще в первом концертном исполнении) некоторые фрагменты из нового балета, как решительно взял свои сомнения назад.

За год до первой постановки «Спартака» на сцене я такими словами высказал свое впечатление от музыки балета: «Я думаю, что никому из наших композиторов не удалось бы воплотить эту тему так, как удалось это А. Хачатуряну! Яркая динамичность событий, раскрываемых в драматургии балета, красочные, полные блеска и пышности картины Рима, огромная жизненная сила народного движения — все это как нельзя больше отвечает индивидуальности Хачатуряна. Нельзя при этом не заметить, что содержание балета потребовало от композитора значительного обогащения его стиля, расширения его палитры. Поражение спартаковского восстания и гибель его вождя вызвали к жизни музыку такого драматического напряжения (даже трагедийного пафоса), какого мы раньше не встречали в партитурах Хачатуряна».

Сегодня я скажу еще определеннее: кульминационную сцену смерти Спартака, впервые так глубоко раскрытую в новой московской постановке, смело можно поставить в один ряд с самыми высокими образцами трагедийности в советской музыке, такими как финал второго действия «Ромео и Джульетты» Прокофьева или кульминация первой части Седьмой симфонии Шостаковича.

И все же ни лирика, ни драматизм, ни даже трагедийность не заслоняют солнца, всегда радующего и согревающего нас в любом сочинении Арама Хачатуряна...

Настоящий, большой композитор, так же как и настоящий, большой писатель, и художник, обогащает мировое искусство не только богатством своего таланта, своего мастерства, но и в не меньшей мере богатством, почерпнутым им у своего народа, в его прошлом и настоящем, в его мечтах о будущем, в его культуре и искусстве, в родном языке и в родной природе.

Настоящий, большой композитор всегда «дважды богат». Про Арама Хачатуряна можно сказать, что он «трижды богат».

Хачатурян богат всем, что дала ему его Родина, его родная Армения. Его музыкальная душа прониклась прекрасной, цветистой народной песенностью, ставшей основой основ его музыкального мышления. Он постиг увлекательное импровизационное искусство ашугов и научился дышать ритмами народных танцев — пленительно-нежных и буйно-воинственных. Сердцем и слухом впитал он в себя народный язык, эпос и поэзию Армении, переплавил зрительные впечатления от многокрасочной природы родной земли в такие же многокрасочные музыкальные образы. Армения — первое богатство Арама Хачатуряна.

Хачатурян богат всем, что дали ему его русские учителя, что дала ему Россия — вторая его Родина. С увлечением и предельным напряжением сил изучал Хачатурян музыку русских композиторов-классиков, вслушиваясь в их творения, вникая в тайны их мастерства. Он погружался в бездонные глубины симфонизма Чайковского, в красочные партитуры Римского-Корсакова, в творчество своего учителя Мясковского, своих выдающихся современников — Прокофьева и Шостаковича. Не утеряв ни грана из богатств, почерпнутых им в Армении, Арам Хачатурян приумножил их и развил, сохранив на всю жизнь нежную сыновнюю любовь к вскормившей его родной земле. Но он приобрел второе богатство — Россию.

Третье богатство Арама Хачатуряна — он сам, его выдающийся природный талант, его великолепное мастерство и — прежде всего — неповторимое своеобразие, глубочайшая индивидуальность его композиторского стиля. Своеобразие это окрашивает всю музыку Арама Хачатуряна. Средствами классического симфонического оркестра он воспроизводит звучание народной армянской музыки, шире — музыки Закавказья. Классическую сонатно-симфоническую форму он обновляет тем, что строит ее на контрасте между народной танцевальностью и страстностью ашугской импровизации вместо традиционного

контраста между драматическим и лирическим началами. Необычными гармоническими приемами, оставаясь в рамках классического темперированного строя, он создает иллюзию нетемперированных звучаний восточной музыки...

Силой своего могучего дарования Хачатурян превратил все богатства, которыми так щедро одарила его жизнь, в единый органичнейший сплав. В этом сплаве, имя которому стиль Арама Хачатуряна, абсолютно все — интонация, ритм, тембр, гармония, форма, жанр, неотторжимы друг от друга, как неотторжимы они от содержания музыки.

Так я воспринимаю все его сочинения: не только симфонии, концерты и балеты, но и очаровательную, пленяющую великолепным воплощением детского мира и филигранным мастерством фортепианную Сонатину, и изящную, могущую служить классическим образцом «легкой музыки» сюиту «Валенсианская вдова», и вдохновенную, образную музыку (особенно полный тревожных предчувствий вальс) из спектакля «Маскарад»...

Каждая встреча с музыкой Арама Хачатуряна была и остается для меня всегда, на протяжении всех сорока лет нашей дружбы, большой радостью и запоминается на всю жизнь. Удивительно ли, что рассказом о некоторых из этих встреч мне захотелось поделиться с читателями в дни знаменательного семидесятилетия Арама Ильича Хачатуряна — замечательного советского композитора, одного из крупнейших музыкантов современного мира...

К. Караев

Художник, воистину интернациональный

Об Араме Ильиче Хачатуряне, как о крупном явлении музыкального искусства, написано много. Его творчество изучалось, изучается и будет изучаться. Поэтому, обращаясь сегодня к этой теме, трудно претендовать на какие-либо открытия. Вместе с тем я не представляю себе современного музыканта, у которого музыка Хачатуряна не вызывала бы серьезных раздумий, который не пытался бы найти ответ на вопросы, связанные с нею. Мне кажется, что так происходит и с теми, кто по-настоящему любит и целиком принимает эту музыку, и даже с теми, кому она не очень близка.

Сам я очень высоко ценю творчество Хачатуряна и отвожу ему одно из ведущих мест в советской музыкальной культуре. Попытаюсь объяснить, почему я так думаю.

На первый взгляд может показаться, что Хачатурян — баловень музыкальной судьбы, чье дарование сформировалось стихийно, счастливчик, творящий как бы по наитию. На самом деле все совсем не так. Я убежден (и это мое убеждение исходит из знания и музыки и творческого пути композитора), что уже с первых шагов он знал, чего хочет, ставил перед собой очень ясные и четкие задачи, искал пути их решения.

Когда же мы говорим о рубенсовском начале в музыке Хачатуряна, ее стихийной силе, которая нас так захватывает, то имеем в виду не особенность мышления композитора, а лишь одну из сторон его творчества, черту его стиля. В основе же всего, повторяю, лежит четко осознанный путь к воплощению своих идеалов. В чем же я вижу главные заслуги Хачатуряна? Прежде всего в том, что он автор, воистину интернациональный, композитор, которому всегда были глубоко чужды какие-либо охранительские тенденции. Армянин по крови, родившийся в Тбилиси, он тесными узами был связан и с Азербайджаном. Три закавказские музыкальные культуры, три богатейших источника с самого начала питали его творчество. Но не только они. Некое качество, которое я бы назвал интернациональным чутьем, и сопутствующая ему широта взглядов позволили композитору активно, творчески воспринять обширную музыкальную информацию, которую он получал в Московской консерватории, которую черпал в кипучей атмосфере музыкальной Москвы тех лет. Это позволило Хачатуряну найти опору прежде всего в достижениях русской классики, отдавшей, как известно, немалую дань разработке восточной тематики. Эти достижения, эти заветы классиков он впитал через общение со своими учителями — выдающимися композиторами Н. Мясковским и М. Гнесиным, стоявшими у колыбели советской музыкальной культуры.

И конечно же, талант Хачатуряна формировался под воздействием нашей социалистической действительности с ее пафосом созидания, с ее бурными стремительными темпами... В многообразии нашей жизни он черпал и черпает темы, идеи, замыслы.

Живо интересовался композитор зарубежным музыкальным искусством XX века. Его внимание привлекли французы, в частности Равель, а точнее — отношение Равеля к испанскому фольклору, испытавшему сильное влияние арабской музыкальной культуры, имею-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

К. Караев

Художник, воистину интернациональный

Содержание