Выпуск № 6 (415) | 1973 - страница 21

вслушиваться в биение пульса окружающей артистической жизни. Огромный интерес возбуждает в нем Москва ее архитектура, памятники старины, музеи, неповторимые черты московской социальной жизни начала двадцатых годов, встречи со своими сверстниками на улице, в кино, в театрах.

В этот сложный переломный период моей жизни брат Сурен мудро и заботливо руководил моим воспитанием, делал все для того, чтобы ввести меня в атмосферу трудовой жизни, в которой не было бы серости и заурядности бездумного обывательского существования. По его совету, я поступил на подготовительные курсы при Московском университете, а через некоторое время рискнул направить свои шаги в музыкальный техникум имени Гнесиных.

В доме брата было хорошее пианино, звонкий, вполне исправный инструмент, игра на котором доставляла мне неизъяснимое наслаждение. Когда я порой оставался один в квартире, для меня не было большей радости, чем бесконечные импровизации за клавиатурой, подбирание и варьирование услышанных мотивов. Иногда я импровизировал в присутствии друзей Сурена Ильича, и тогда мне со всех сторон твердили — ты должен серьезно учиться музыке.

С. И. Хачатуров был в числе основателей Первой студии МХТ, которая затем была преобразована во Второй МХАТ. Кроме того, как я уже рассказывал, он был художественным руководителем Армянской драматической студии, работавшей тогда в помещении бывшего Лазаревского института восточных языков. В числе его близких друзей были артисты Е. Б. Вахтангов, М. А. Чехов, Е. М. Сушкевич, В. С. Смышляев, Б. М. Афонин, С. Г. Бирман, С. А. Кочарян, Р. Н. Симонов, С. В. Гиацинтова, художники В. А. Фаворский, Г. Б. Якулов, М. В. Либаков. Разговоры и споры, которые велись в его доме, касались вопросов, связанных с постановками К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко, Вс. Э. Мейерхольда, А. Я. Таирова, К. А. Марджанова, молодых режиссеров А. Д. Дикого, В. В. Готовцева, Е. М. Сушкевича. Нередко затрагивались литературные темы, упоминались имена и произведения Александра Блока, Владимира Маяковского, Сергея Есенина, Андрея Белого, Валерия Брюсова.

Вместе с новыми товарищами по университетским курсам я с азартом аплодировал Маяковскому, выступавшему с чтением новых стихов в Большой аудитории Политехнического музея. В его творчестве меня захватывали и остросовременное содержание, проникнутое дыханием революции, и поражающе смелая форма стиха, и удивительное мастерство «агитатора, горлана-главаря» — остроумнейшего полемиста, безжалостно расправлявшегося со своими литературными врагами.

В сентябре 1922 года, после окончания подготовительных курсов, я был принят на физико-математический факультет Московского университета на биологическое отделение. Посещение лекций и лабораторий, новые знакомства, шумные студенческие собрания — все было интересно и ново. Однако мысль о серьезных занятиях музыкой меня не оставляла ни на день.

Однажды преподавательница Армянской драматической студии А. Мамиконян взяла меня с собой в Институт ритма — очень известное тогда в Москве учебное заведение, во главе которого стояла Нина Георгиевна Александрова, ученица Жака Далькроза и активная пропагандистка его системы ритмического воспитания и художественной гимнастики. Институт помещался в старом особняке в одном из арбатских переулков. Когда мы пришли туда, небольшой зал Института был переполнен до краев. Люди сидели на подоконниках, толпились в проходах и в раскрытых дверях. На эстраде стоял большой черный рояль с поднятой крышкой.

Впервые в жизни я присутствовал на концерте. Играл Николай Орлов — один из крупнейших русских пианистов того времени, играл произведения совсем незнакомых мне Шопена и Листа, и с каждой пьесой передо мной открывался новый неведомый мир музыки... Мое воображение было захвачено необыкновенным богатством звучаний, красотой гармонии, поражающим совершенством пианистического искусства. Разве мог я — пианист-самоучка — предполагать, что наши десять пальцев могуг обладать такой магической силой, беглостью, точностью, способностью к извлечению такого безграничного разнообразия тембров, ритмов, блистательных пассажей?

Музыкальный вечер в Институте ритма послужил еще одним стимулом к тому, чтобы врожденная страсть к музыке привела меня к пониманию необходимости серьезной учебы. Осенью 1922 года я не без робости переступил порог старого деревянного дома на Собачьей площадке, где в те годы работало одно из лучших музыкальных учебных заведений нашей страны — Московский музыкальный техникум имени Гнесиных.

Основанное в 1895 году сестрами Гнесиными музыкальное училище было крепко связано с традициями русской музыки. Здесь вели неустанную музыкально-просветительную и педагогическую работу многие видные мос-

ковские композиторы, пианисты, скрипачи, вокалисты. В 1920 году училище было преобразовано в Музыкальный техникум, во главе которого стояла замечательная музыкантша, ученица В. М. Сафонова, Елена Фабиановна Гнесина.

Ее сестра, Евгения Фабиановна Гнесина, на долю которой выпала задача определить мои музыкальные данные, возможно, впервые столкнулась с таким странным феноменом, каким был тогда я: никакой музыкально-теоретической подготовки, лишь самые смутные представления о нотах, нетронутая целина в области музыкальной литературы и истории музыки. Для проверки навыков игры на фортепиано я бойко сыграл несколько танцевальных пьесок.

Вместе с тем, вспоминаю, я легко справился со всеми испытаниями слуха, чувства ритма и музыкальной памяти, несмотря на то, что все задания мне приходилось выполнять впервые в жизни. Вскоре после окончания экзамена мне сообщили, что я принят в Музыкальный техникум, но неизвестно, по какой специальности.

Мне было девятнадцать лет, и начинать учиться игре на фортепиано уже было поздно. Поскольку с начала учебного года в техникуме был открыт новый класс виолончели и была необходимость пополнить его учащимися, я с охотой согласился начать свою музыкальную карьеру с изучения искусства игры на виолончели.

Моим первым учителем стал С. Ф. Бычков. Под его руководством я освоил основы виолончельной техники. Уже на следующий год меня взял в свой класс профессор А. А. Борисяк — опытный педагог, который положил немало сил для развития моих исполнительских данных. Одной из моих забот тогда было достать инструмент. Для этой цели мне пришлось поехать в город Ковров, где жили родственники жены старшего брата, у которых где-то в чулане хранилась виолончель фабрики Циммерман. Этот очень удачный инструмент, обладавший неплохим звуком, был передан мне во временное пользование.

Запомнился обратный путь из Коврова в Москву. Ехал я четвертым классом, иначе говоря, в товарном вагоне, оборудованном нарами. Был мороз, в вагоне было нестерпимо холодно. Все пассажиры лежали на нарах, тесно прижавшись друг к другу, ехали в полной темноте. Когда наш поезд уже приближался к Москве, я проснулся в объятиях какого-то бородатого мужичка, которому, так же как и мне, «подушкой» служил футляр виолончели...

Начав систематические занятия музыкой в двадцатилетием возрасте, я хорошо сознавал трудности, стоявшие передо мной. Я понимал, что без напряжения всех сил, без упорного повседневного труда никогда не удастся овладеть техникой игры на виолончели настолько, чтобы почувствовать себя профессиональным музыкантом. Мне приходилось тогда нелегко. Параллельно с занятиями по специальности я должен был наверстывать музыкально-теоретические дисциплины, по которым в первые месяцы пребывания в техникуме имени Гнесиных я безбожно отставал от своих соучеников. Сверх всего у меня были весьма серьезные обязательства перед биологическим факультетом, где я проучился около трех лет. Я изучал химию и сдавал экзамены по зоологии, морфологии растений, остеологии, анатомии человека и многое другое.

Нужно было думать и о заработке. Бюджет семьи С. И. Хачатурова был ограничен, и мы с Левоном должны были вносить в него свою долю. Первое время я подрабатывал, выполняя функции грузчика в Государственном винном подвале Армении. Таскал тяжелые тюки и ящики с бутылками и однажды очень сильно порезал палец о разбившуюся в мешке в моих руках бутылку. Это происшествие едва не положило конец моей карьере виолончелиста. Во всяком случае, пришлось на несколько недель прервать занятия.

Позже (мне думается, это было уже на третий год обучения в техникуме) я по рекомендации Елизаветы Фабиановны Гнесиной, преподававшей игру на скрипке и сольфеджио, начал вести репетиторскую работу. Усвоив метод обучения элементарной теории музыки и сольфеджио, я применял педагогические приемы Елизаветы Фабиановны, готовя к экзаменам отстававших учеников. Эта деятельность приносила небольшой заработок.

Наконец вместе со студентами Армянской драматической студии я и брат Левон пели по воскресеньям в хоре, обслуживавшем армянскую церковь, получая за каждое выступление по червонцу. Руководил этим хором один из студийцев по фамилии Мазманян. В 1924–1925 годах я уже был в состоянии не только прокормить себя, но и приобрел кое-что из одежды.

Оглядываясь сегодня на этот период моей жизни, я не могу не признать, что работал я тогда с фантастическим увлечением, находя время и для музыки, и для биологии, и для развлечений, не говоря уже о работе ради хлеба насущного. Прекрасная пора молодости, жадного постижения жизни, искусства, людей!

Литературная запись Г. Шнеерсона

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание