Выпуск № 6 (415) | 1973 - страница 31

на эта особенность с широтой и распевностью русского народного мелоса? Особенно противопоказано рахманиновской кантилене измельчение фразировки, быстрая смена динамических оттенков, которые в нотах принято помечать «вилочками». Конечно, и здесь при передаче выразительности и гибкости декламации, обычно напоминающей речь от первого лица, не обойтись без тонкого использования самых различных «микронюансов»; однако очень важно умение исполнителей выявлять и как бы бесконечно длящиеся звуковые нагнетания (связанные обычно с восхождением мелодической линии), и столь же нескончаемые, непрерывные «угасания», часто сопряженные с уходом в сумрачные глубины басового регистра.

Фортепианные произведения Рахманинова принадлежат к тем, что особенно активно способствуют развитию органического единства «горизонтального» и «вертикального» музыкального слуха и мышления артиста. К непрерывному дыханию мелодического голоса, так часто сопровождаемого столь же непрерывной линией басовых опор (думается, в значительной мере сказались здесь традиции симфонической музыки Чайковского и фортепианной — Шопена), присоединяется богатство аккордовых комплексов, многоярусность фактуры с широчайшей амплитудой различных регистров. Это многозвучие, столь типичное для фортепианного стиля Рахманинова (воплощение которого, казалось бы, требует куда большего числа пальцев, чем имеется в распоряжении пианиста), предъявляет, разумеется, огромные требования к исполнительскому аппарату. Однако в известной степени оно словно бы облегчает задачу, ибо общее обилие передаваемой «музыкальной информации» порой как бы освобождает от ответственности за каждый отдельный звук и его функцию в музыкальном целом. Именно преодоление этого «соблазна» может служить одним из критериев подлинного совершенства интерпретации.

И еще одно: педализация. Можно сказать, что наряду со Скрябиным или Дебюсси Рахманинов самим стилем своим довел до своеобразной кульминации это поистине уникальное средство фортепианной выразительности. С другой стороны, необычайное обилие педального звучания также сопряжено с возможностью немалых «издержек». Сколь примитивными кажутся бытовавшие одно время взгляды, что сочинения, скажем, Листа, Дебюсси или Скрябина играть легче, так как на помощь рукам якобы всегда может прийти педаль! Столь же досадны и несостоятельны попытки некоторых исполнителей рахманиновской музыки прикрыть несовершенства аппарата, так сказать, «массированным» применением педали. Вновь напомним в связи с этим, что особенно значительное и интенсивное использование любого средства выразительности предполагает возрастание и особой тонкости его применения.

Действительно, при интерпретации произведений Рахманинова грубость и примитивность педализации может легко нарушить и конструктивную ясность контуров целого, и подлинное богатство фортепианного симфонизма, и, наконец, рельефность музыкальной декламации, тесно связанную с вокальной природой тематизма...

Приведенные соображения подсказаны длительным общением с музыкой Рахманинова и в «активной» роли — исполнителя и педагога, и «пассивной» — слушателя множества конкретных выступлений. Но вот передо мною программы нескольких концертов пианистов из произведений этого художника, состоявшихся в разных залах столицы в декабре — феврале текущего сезона и в большинстве своем помеченных ремаркой: «К 100-летию со дня рождения».

...Большой зал консерватории, 16 декабря. Выступление Якова Флиера с Первым и Третьим концертами для фортепиано с оркестром. Один из ярчайших примеров, иллюстрирующих роль творчества Рахманинова в развития современного пианизма, — весь артистический путь этого выдающегося исполнителя, неразрывно связанный с воссозданием рахманиновских сочинений. Блистательную славу снискало обращение Флиера к музыке этого мастера еще в тридцатые годы, в период его побед на международных конкурсах. И поныне Рахманинов занимает почет-

ное место в его концертных программах. Не знаменательно ли, что в торжественный вечер, посвященный 60-летию со дня рождения артиста, юбиляр выступил с двумя наиболее значительными произведениями этого композитора?

Об исполнении Флиером концертов Рахманинова написано очень много. Каждое выступление подлинного художника неповторимо, арсенал словесных определений настолько беднее живого музыкального искусства, что поневоле приходится повторять уже сказанное. Все же не могу не упомянуть о присущей его трактовкам широчайшей амплитуде выразительности — от элегических задумчивых фраз, игравшихся будто для себя, но вызывавших сопереживание огромной аудитории (вспоминаю, например, начало средней части Первого концерта), до искрометной виртуозности, заставлявшей любоваться филигранной ясностью, отчетливостью, блеском, словом, красотой пианизма. Не забыть и упругости рахманиновского ритма, и столь характерного для этого автора неуклонного развития музыки как бы по спирали при подготовке главнейших драматических кульминаций, и необычайного пафоса, с которым звучали сами эти кульминации в обоих произведениях (скажем, репризное проведение темы во второй части d-moll’ного концерта). Символом вечно юного, неувядающего гения Рахманинова прозвучала сыгранная «на бис», полная изящества и простоты, мечтательности и проникновенного лиризма G-dur’ная прелюдия...

...Большой зал консерватории, 25 декабря. А вот и органичное продолжение традиций флиеровской школы — выступление, тоже с Первым фортепианным концертом, Бэллы Давидович. Самое начало этого сочинения, исполненного ею в сопровождении оркестра под управлением Е. Светланова, насторожило и даже зародило сомнения: слишком уж контрастным показалось соотношение между монументальным звучанием меди, подчеркнутой «тенутностью» оркестрового зачина и романтической, стремительной порывистостью фраз, сыгранных пианисткой. Но сомнения эти исчезли так же мгновенно, как и возникли. Стало ясно — и ощущение это не покидало уже до самого конца произведения, — что чрезвычайно яркие и, может быть, действительно очень разные артистические индивидуальности солистки и дирижера не только не мешают друг другу, но, напротив, сливаются в едином вдохновенном порыве, составляют гармоничное единство, придавая трактовке особое богатство, многогранность, своеобразную «стереоскопичность». Наверно, виной тому прфесссиональная придирчивость, но редко об исполнении хочется просто сказать: «невыразимо хорошо». И ничего больше. Именно так было в данном случае. Все же постараюсь, хотя бы в нескольких словах, пояснить, что именно пленяло в интерпретации Давидович.

Отметить, что талантливая артистка находится сейчас в великолепной исполнительской форме, конечно, можно и нужно. Одинаково верно было бы определить ее искусство как очень масштабное (стоит вспомнить хотя бы воспроизведение каденции!) и вместе с тем — необыкновенно деликатное. Какие-то дивные миры, призрачные дали, заставляющие вспомнить о блоковской поэзии, открывались в звучании второй части, где, может быть, в особенно большой мере изумляло «партитурное прочтение» фортепианной партии, филигранная выписанность каждого голоса. А какой контраст был привнесен исполнением финала, полным легкого и острого юмора, искрометного темперамента, не говоря уже о необычайной ритмической собранности! Замечательно, что при всем мастерстве артистического перевоплощения, выявлений самых различных эмоциональных состояний, Давидович нигде не изменяет своей и именно своей художественной натуре. Нужно ли подчеркивать, сколь тесно связаны с этим драгоценным свойством, подсказанным художественным чутьем, законченность, непогрешимость вкуса и меры, что были присущи не просто сыгранному, а поистине пережитому на сцене рахманиновскому произведению?..

...Большой зал консерватории, 5 января. Исполнение Евгением Могилевским Третьего концерта Рахманинова (В частности, запечатленное на грампластинке) можно отнести к ярким достижениям советского пианизма.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание