Выпуск № 5 (414) | 1973 - страница 41

вые варианты исполнения, тем самым, развивая наше музыкальное мышление. К этому надо добавить, что Константин Николаевич обладал безупречным вкусом и, главное, богатой музыкальной интуицией.

Удивительно точно умел Константин Николаевич учесть строение руки каждого пианиста, вовремя подсказать ему такую необыкновенно удобную аппликатуру, что, казалось, иной ты себе и представить не мог.

Интересно было наблюдать, как Константин Николаевич исполнял сам и учил играть нас legato. Он додерживал палец на клавишах до предельной возможности и только в последний момент подменял его, очень часто предлагая обходиться без педали там, где можно добиться связности пальцами. Играя аккордовые последовательности, он также как бы «передерживал» пальцы на клавишах и при свободной мягкой кисти лишь в самый последний момент, как бы невзначай, переставлял руку в другую позицию. При этом, как сам он говорил, перестройка руки проходила сначала в «струнах» мозга, затем мгновенно на клавиатуре. Осознав этот принцип смены аккордов, пианисты добивались не только удобного их исполнения, но полного, красивого и в то же время мягкого, бархатистого звука.

Хочется упомянуть о классных вечерах Константина Николаевича Игумнова в Малом зале консерватории. Они проходили всегда при аншлагах, в атмосфере какого-то особого единения исполнителей и публики. Невзирая на различный уровень музыкальных данных воспитанников, Константин Николаевич старался показать на открытых вечерах как можно больше учеников.

Крупнейший педагог и исполнитель Константин Николаевич был человеком высочайших душевных качеств. Он любил и умел расточать свои духовные богатства, и редко кто, из общавшихся с ним, не ощущал обаяния его личности. За все это мы и благодарны ему.

И. КОЗЛОВСКИЙ:

«…наш долг — продлить память о нем»

Константин Николаевич Игумнов… Поэт. Музыкант. Никогда не демонстрировал своего превосходства, не играл в панибратство. Мог искренне чем-то огорчаться, но оставался оптимистом. Не представлял себя вне Родины.

Директор консерватории, чье человеческое обаяние чувствовали коллеги и студенты. В капустниках бывал подвержен юмористической проработке. Не обижался, напротив — досочинял смешное в смешном. Человечный он был человек.

На квартире Константина Николаевича висела фотография, запечатлевшая его вместе с С. Танеевым и Н. Райским. И странное ощущение было у меня: Игумнов, Танеев, Сафонов, оба Рубинштейна, Чайковский… Встречаясь с Константином Николаевичем, я как бы ощущал водораздел времени, но духовная суть оставалась единой, преемственной и непоколебимой.

Выступления Игумнова были праздником для любящих музыку, для всех студентов, для оркестра. Концерты Рахманинова звучали в его исполнении на сцене Большого театра (его оркестром дирижировал Н. Голованов). В Большом зале консерватории эти же концерты Игумнов играл с Персимфансом. Кстати, Константин Николаевич был соучеником Рахманинова, они спорили, но взаимное уважение сохранили навсегда.

Любознателен Игумнов был к новому в искусстве, особенно — к новым музыкальным произведениям. Но не спешил включать их в свой концертный репертуар, ненавидел спекулятивность темой и игру в новаторство. В то же время первое появление в 1927 году партитуры оперы «Любовь к трем апельсинам» С. Прокофьева приковало его внимание. Не помню, играл ли он в открытых концертах часто исполнявшийся пианистами, в том числе такими замечательными, как Г. Нейгауз, марш из оперы «Любовь к трем апельсинам», но для себя — играл.

В двадцатые годы нередко происходили способные сейчас лишь вызывать недоумение коллективные обсуждения, как надо играть Шумана, Чайковского. Выходил на сцену, к примеру, Константин Николаевич, играл, а затем любой присутствующий в зрительном зале мог высказать свое мнение. Это были годы, когда Шестая симфония Чайковского не исполнялась, хор в «Онегине» «Здравствуй, матушка» купировался, а Игумнов — чистая душа, влюбленный в музыку композитора, — играл «У камелька», «Баркаролу» из «Времен года».

А ведь на диспутах этих говорили, что музыка Чайковского — воспевание очага не то помещика, не то ушедшего от общества человека, что такие люди нам не нужны. Это смешно сегодня звучит, но ведь так было. И те, кто выступал с подобными взглядами, были подчас даже не способны убедительно изложить то, что проповедуют, а не то, чтобы подойти к роялю и подтвердить это за инструментом. Чаще играли вдвоем одну и ту

же тему. Была ли в том необходимость, верили ли ниспровергатели в то, что делали? Конечно. Но были среди них (что самое печальное) и такие, которые играли в новаторство, люди, спекулятивные по своей натуре. Это страшно в искусстве. А Константин Николаевич их обезоруживал необычайной чистотой и искренностью — он хотел понять их. Был ли он один такой? Ну конечно нет! И А. Гедике, и С. Василенко, и Г. Нейгауз, и А. Гольденвейзер — естественно, я называю не всех — были едины в своем отношении к искусству.

Удивительно, но это так: Игумнова «учили», как играть, а «окно в Европу» прорубил его ученик, впервые выступивший от Советского Союза на международном шопеновском конкурсе Лев Оборин. Сейчас всему миру известны имена наших прославленных пианистов и педагогов, имеющих множество учеников. И вот уже в течение нескольких поколений существует понятие «игумновский стиль». В 1927 году творческая судьба свела меня с учеником Игумнова — Матвеем Ивановичем Сахаровым, концертмейстером Большого театра, вдохновенным музыкантом. У него произошла трагедия — кончики пальцев на обеих его руках деформировались, и с годами болезнь эта прогрессировала (были случаи, когда в открытых концертах резко и печально звучала случайная нота, так как, беря, к примеру, ноту соль, он задевал и соль-диез и соль-бемоль). Когда я спел «Любовь поэта» Шумана в концерте и записал этот цикл на пленку с К. Н. Игумновым, то к чести М. И. Сахарова надо сказать, что он не только не высказал обиды, но принимал горячее участие в подготовке и проведении концерта и записи. На эстраде он сидел рядом с Константином Николаевичем и перелистывал страницы нот.

Ночные репетиции с Игумновым и то, как вообще было понятно и радостно с ним заниматься, — это тема особая. Одно важно — после каждой репетиции я увереннее и храбрее шел с предложениями, с выношенными мыслями к такому великому музыканту, как Константин Николаевич, потому что он побуждал к думам и даже к спору.

Расскажу маленький эпизод В конце «Ich grolle nicht» есть fortissimo, в нашей записи его нет; я произношу на шепоте: «Я не сержусь». Константин Николаевич заканчивает это произведение с большой внутренней силой и на большом piano в отрывистых аккордах. Сделал это Константин Николаевич по моей просьбе. Он сразу понял, что можно «сердиться» на большом fortissimo — это одно решение, а можно то же самое горе передать на глубоком шепоте, piano с большой сдержанностью и тоской, когда слезы как бы перехватывают дыхание… И музыка одна, и слова одни, а читаются по-разному.

Такую же творческую радость я ощущал от встречи с В. Суком, В. Лосским, Н. Головановым, М. Ипполитовым-Ивановым. И хотя, как говорил Рахманинов Михаилу Чехову, в искусстве, в частности в опере, не должно быть «главных», Игумнов был именно главным. Не имел он высокого титула, не отличался авторитарным поведением, но мнением его дорожили и дорожат. Он так много отдал людям, стремясь украсить, облагородить жизнь тех, среди которых его творчество расцветало!

На Новодевичьем кладбище на очень скромной могиле Игумнова круглый год чьято добрая, умная и благородная рука сохраняет летом один-два цветка, а зимой — ветку сосны. И думается, человеческая любовь, признание и благодарность всегда будут окружать память о человеке, имя которого Константин Николаевич Игумнов. Грядущими поколениями его облик гражданина, поэта, музыканта будет воспринят с благодарностью, как сейчас мы вспоминаем Чайковского, Танеева, Сафонова… Конечно, наш долг продлить эту память. На доме в Сивцевом Вражке, где жил Игумнов, следовало бы установить мемориальную доску.

Я. МИЛЬШТЕЙН:

«В последний год…»

Несмотря на возрастающую известность, награды и почести, Константин Николаевич к старости становился все скромнее. Он всегда старался оставаться в тени, не выпячивать себя. Ничто не отвлекало его от выполнения повседневных обязанностей. По-прежнему много сил отдавал он работе с учениками. Изменилось лишь время его занятий. Он стал приходить в класс часов в 11–12 дня и находился в консерватории до 4-х, иногда до 5-ти часов. Состав класса был очень сильным. Некоторые ученики последовали за ним в Москву из Еревана, где он одно время находился в эвакуации (А. Бабаджанян, А. Амбакумян, М. Гамбарян, А. Авдалбекян, М. Мхитарян), некоторые возвратились в Москву из других городов (Б. Давидович, О. Бошнякович, Г. Богино), иные поступили к нему вновь (Н. Штаркман, Д. Серов, Т. Амираджиби, Р. Атакишиев, X. Блюменталь, Э. Моносзон, Н. Минчин). В числе аспирантов была Роза Тамаркина.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

И. КОЗЛОВСКИЙ:

Я. МИЛЬШТЕЙН:

Содержание