Выпуск № 5 (414) | 1973 - страница 40

М. ЗВЕРЕВ:

«…рояль должен петь…»

Я учился в Московской консерватории в классе К. Н. Игумнова с 1923 по 1929 год. Для нас Константин Николаевич был не только непререкаемым авторитетом, но и любимым наставником — внимательным, всегда доброжелательным и вместе с тем требовательным. Правда, его требовательность была своеобразной. Мы никогда не слышали упреков в том, что заданная вещь не доучена, играется по нотам, а не наизусть, что есть ошибки в пассажах. Его молчание о технических недостатках игры действовало на нас лучше любых слов. Все внимание Константина Николаевича было обращено на выразительность исполнения, на звучание, фразировку, педализацию. Он упорно добивался красивого звука («рояль должен петь; надо слушать это пение, когда играешь»), советовал играть не закругленными, а вытянутыми, «наклоненными» пальцами. Сидя за вторым роялем, он удивительно точно показывал, как именно надо исполнять тот или иной эпизод сочинения. Иногда он прибегал к образным сравнениям. Например, музыка одного из эпизодов последнего раздела Фантазии Шумана ассоциировалась у него с картиной звездного неба; в конце первого раздела Сонаты-фантазии Скрябина, по словам Игумнова, должны заискриться лунные блики на воде, а стремительная сказка Метнера ор. 26 № 2 (Molto vivace) вызывает в воображении полет птиц, возвращающихся весной из теплых стран.

Среди своих учеников Игумнов особенно любил тогда Льва Оборина и Михаила Пульвера (у Пульвера было удивительно мягкое, «бархатное» туше). Из концертировавших в Москве пианистов Константин Николаевич выделял В. Софроницкого за его подлинно вдохновенную игру.

В тридцать первом классе, 1927.
Фото М. Зверева

Как пианист Игумнов зачаровывал слушателей красотой звучания рояля, тонкостью исполнения, особенно в прелюдиях и ноктюрнах Шопена, в лирических пьесах Аиста, Шумана, Чайковского. Он систематически работал и над новым репертуаром. Первым в СССР исполнил Рапсодию Рахманинова на тему Паганини. Мне запомнился и его концерт в Малом зале из произведений Прокофьева.

Константин Николаевич никогда меня ж упрекал за то, что я после окончания консерватории возобновил занятия в университете и стал астрономом. При встречах и в 30-е го-

_________

Автор настоящих воспоминаний — астроном Пулковской обсерватории, член-корреспондент АН СССР.

ды, и после войны он бывал очень приветлив, живо интересовался моими делами.

В июне 1946 года, проходя по Арбату, я вдруг услышал по радио сообщение о присуждении Государственных премий. Среди лауреатов был назван К. Н. Игумнов. Я тут же поспешил в хорошо знакомый дом на углу Сивцева Вражка и первым поздравил Константина Николаевича с высокой наградой. Он был оживлен, юношески бодр, рассказывал о своих концертных планах, о новых учениках. Таким он навсегда остался в моей памяти.

П. РОМАНОВСКИЙ:

«Он умел и любил расточать свои духовные богатства…»

Хорошо помню наш «игумновский» класс на четвертом этаже Московской консерватории (тогда он был тридцать первым, теперь — сорок пятый). Все ученики Константина Николаевича — а их было в год, когда я поступил в консерваторию, двадцать восемь — приходили в класс не только поиграть, но и послушать своих товарищей, побыть с Константином Николаевичем, наконец, поучиться на его незабываемых «показах». Нередко просиживали в классе по два-три часа, иногда и больше. Обстановка и мебель были куда менее уютны, чем в настоящее время; вдоль стен стояли не мягкие, комфортабельные диваны и кресла, а огромные деревянные скамьи, сидя на которых мы наблюдали за Игумновым, ходящим по классу свойственными ему «ритмизованными» шагами.

Очень часто в классе затевался интересный для всех разговор, а иногда и спор. Константин Николаевич любил с присущей ему мягкой иронией и очень доброжелательной улыбкой пошутить, а порой даже посмеяться над вылетевшей из чьих-нибудь уст веселой, задорной фразой. Часто разбирали достоинства и недостатки концертировавших в то время своих и зарубежных пианистов. Константин Николаевич, высказывая свое мнение, разделял всех пианистов на тех, у кого «звучит рояль» и «не звучит».

Не подготовленным к уроку в класс Константина Николаевича являться не было никакого смысла. К первому же занятию произведение приносилось выученным наизусть. Если это была крупная форма, то Константин Николаевич всегда возражал: «Зачем Вы приносите мне все произведение, принесите страницу». Но как же эту страницу он «разделывал»! Это было настолько интересно и убедительно, что ученик чувствовал, как ноты начинают оживать и как открывается перед ним внутренняя суть рамой музыки. Освоив страницу, можно было без труда играть сочинение дальше — все было ясно, все будто само собой становилось на свои места.

Константин Николаевич был на уроках немногословен, он больше показывал на втором рояле, кратко дополняя этот показ очень образной и лаконичной характеристикой музыки. Пример его собственной игры был, как казалось, недосягаем: неповторимо поющий рояль, отточенность фразировки, безупречно тонкая, чарующая педализация.

Играл в классе Константин Николаевич всегда интересно, одухотворенно и в то же время спокойно, без волнения. Какое-то величие исходило от его игры. Воздействие на учеников она имела прямо-таки необыкновенное. Показывая нам на рояле произведения мировых классиков, русских и западных, а также советских композиторов С. Прокофьева, Н. Мясковского, Д. Шостаковича, Ан. Александрова, Игумнов всех нас учил не одному лишь пианизму, а музыке. Сколько мы наслушались ее и какой!

Константин Николаевич открывал нам мир неповторимых звучаний, и мы, ученики его, старались постигнуть этот зачарованный мир.

Нужно сказать, что далеко не всегда и не во всем такое постижение оказывалось посильным. Иногда мы уходили с урока уверенные, что, придя домой, сможем воспроизвести все показанное учителем, но не тут-то было! При первой же встрече с инструментом убеждались, как все это далеко от того, что звучало под пальцами Константина Николаевича. Некоторые впадали в уныние и разочарование, отвергая все, что делали до сего времени. Более смелые уверяли себя в возможности полного восприятия и воспроизведения слышанного Они смелее шли к цели, находили, казалось, «секрет» звучания, радовались, но при встрече с искусством Константина Николаевича вновь убеждались, сколь оно неповторимо.

В работе Константина Николаевича отсутствовал какой бы то ни было штамп. На каждом последующем уроке он не только развивал и углублял показанное в предыдущий раз, но находил иное, еще более интересное толкование произведения. Константин Николаевич никогда не останавливался на достигнутом, постоянно искал и предлагал нам но-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. ЗВЕРЕВ:

В тридцать первом классе, 1927.Фото М. Зверева

П. РОМАНОВСКИЙ:

Содержание

В тридцать первом классе, 1927.
Фото М. Зверева