М. Сокольский

Генрих Нейгауз начинается

...Труханов остров. Под самым Киевом — на левой стороне Днепра. В весенний паводок остров заливало до самых крыш, и между крышами ездили на лодках. Но полая вода сходила, и тогда обнажался чудесный пляж, песочек которого мог бы соревноваться, пожалуй, с самим евпаторийским. Для киевских ребят, в особенности тех, кто оставался на лето в городе, — Труханов остров был, если не Таинственным, то во всяком случае Волшебным. По воскресным дням и взрослые устремлялись туда, благо добраться до острова было легко — на маленьком шустром пароходике, смело боровшимся с коварными днепровскими быстринами.

Щирое украинское солнце, чистейший речной воздух и днепровская вода — что могло быть более привлекательным, целебным?

И вот на этом волшебном бреге полвека назад, нежданно-негаданно, я — в буквальном смысле слова — натолкнулся на... Генриха Густавовича Нейгауза. Самым необыкновенным при этом было то, что рядом с ним лежали раскрытые ноты. Сонаты Скрябина. Восьмая!

Все, однако, разъяснилось быстро. Генрих Густавович тяжело болел в Киеве скарлатиной. Болезнь дала осложнение на руки. И врачи посоветовали прогревать их на солнце. Между тем Нейгауз — и это было уже давно запланировано и обещано — должен был в скором времени в первый раз сыграть цикл из всех десяти сонат Скрябина. И он, соединяя полезное с необходимым, учил недоученное еще — глазами. «Робинзонада» Нейгауза была раскрыта, и я — с его разрешения — повадился сопровождать его на Труханов остров.

Скрябинские концерты прошли прекрасно; для нас, консерваторской молодежи, это было буквально неким откровением. Все было сыграно с необычайным мастерством, подъемом, сопровождалось громадным успехом. Только с одной — Восьмой сонатой — произошла крошечная заминка. Сыграв экспозицию, Нейгауз вдруг повернул к началу, явно решив повторить ее. Это несколько удивило, но пока не обеспокоило. Однако, когда Генрих Густавович опять — во второй раз — вернулся к той же экспозиции, стало ясно: забыл! Без всякого сомнения — забыл! Что-то будет дальше? И холодный страх заполз в наши сердца. Но Нейгауз и виду не подал, что что-то приключилось; закончив третье исполнение экспозиции, все вспомнил, спокойно пошел дальше и доиграл всю сонату как ни в чем не бывало! Слушатели-любители ничего не заметили, только соната показалась им непомерно длинной.

На консерваторскую же пианистическую молодежь «случай» с Восьмой произвел впечатление неизгладимое: так незаметно, так непринужденно «выпутаться» из сложной, можно сказать, «шоковой» ситуации!.. Все это казалось и непостижимым и недостижимым!

...Нейгауз — и это вызывало особо сильное впечатление от его искусства — «чужую» музыку играл как будто сам ее сочинил. Этот словно импровизационный стиль не был придуманной манерой. Казалось, Генрих Густавович умел пройти рука об руку с композитором — кто бы он ни был: Бах, Моцарт, Скрябин или Дебюсси — весь его путь, проследить весь процесс создания произведения — от первой бессонной ночи автора, лихорадочно наносящего на нотный стан эскизы будущего сочинения, до последних корректив в готовом тексте. Он смог так справиться со сложнейшей Восьмой сонатой именно потому, что, играя, словно чувствовал себя Скрябиным; как же ему было безнадежно заблудиться в собственной музыке?

Это удивительнейший дар — я бы назвал его даром исполнительского перевоплощения — проявлялся у Нейгауза тем свободнее, импульсивнее, чем ярче, острее и непосредственнее раскрывалась неповторимая человеческая индивидуальность самого артиста. Нейгауз всегда оставался Нейгаузом, недаром его любимым девизом было: все знать, все изучить, проанализировать до самого глубокого корня, до последнего штриха, умом постичь сокровенную сущность музыки, но в момент исполнения — все забыть, довериться самому себе, уметь отдаться чистому, незамутненному вдохновению.

Бах, Бетховен под руками пианиста звучали как бы по-новому; то были несомненно подлинные Бах и Бетховен, и вместе с тем именно, его, нейгаузовские. Иными словами, личность композитора раскрывалась помноженной на личность исполнителя. И такое слияние объективного и субъективного ощущалось в игре Нейгауза многими и воспринималось молодежью (пусть и не умевшей еще назвать это качество, даже осознать его до конца) с такой остротой еще и потому, что она слышала тут протест против мертвого, приевшегося «академизма», школярских штампов.

Надо иметь в виду и другое: Нейгауз был шире собственного пианизма. Его начитанность, круг интересов, знание поэзии «с непривычки» поражали. Любовь к Пушкину, к Гёте, Маяковскому, Ахматовой, Пастернаку

многих заставила взглянуть на себя критически и, вняв совету учителя, заняться углубленным самообразованием, расширяя знакомство, скажем, с гётевским «Фаустом» далеко за пределы оперы Шарля Гуно...

Киев и до революции считался — и был в действительности — крупным культурным центром, очень музыкальным городом. Оперную труппу антрепренера Багрова украшали имена отличных певцов. Блистала труппа драматического «Соловцовского» театра. Да и концертная жизнь была интенсивной. Не только лучшие силы обеих столиц — Петербурга и Москвы — не пренебрегали киевской эстрадой, но и все знаменитые и именитые заграничные гастролеры не миновали ее. Киев слышал Шаляпина, Рахманинова, Скрябина, Гофмана, Хейфица, Кубелика, Кусевицкого, итальянских оперных «звезд» — всех и не упомянешь! В 1916 году сенсацию произвел Сергей Прокофьев, исполнявший в городском оперном театре свой Первый фортепианный концерт. После революции в Киеве жили такие музыканты, как Феликс Михайлович Блуменфельд (дядя Нейгауза), Леонид Собинов, Иосиф Пресс, Павел Коханский, Ольга Бутомо-Названова, Нина Кошиц. Все они оставили по себе добрую память. И все же роль Нейгауза в музыкальной жизни города, а тем паче консерватории, была особой: в сознании артистической молодежи приезд его произвел некий переворот. Почему? Здесь имели значение не только субъективные качества самого Нейгауза, но и некоторые объективные причины. Чтобы объяснить их, нужно сказать несколько слов о киевской консерватории в дореволюционную пору вообще.

Консерватория эта была совсем молодой. Когда произошла революция, ей было всего четыре года (открылась 1 сентября 1913 года). Контингент педагогов-пианистов включал немало крупных, передовых музыкантов: В. Пухальский, Г. Беклемишев, И. Турчинский; в 1916 году здесь начал преподавать Б. Яворский (классы фортепиано и теории), «баховский» семинар которого увлекал молодежь. Но наряду с сильными, талантливыми профессорами работали и немало средних, а то и слабых преподавателей.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Сокольский

Генрих Нейгауз начинается

Содержание