Выпуск № 4 (413) | 1973 - страница 11

В разгар немецко-фашистской оккупации на земле Эллады появился гимн греческих повстанцев. Он возник из блантеровской «Песни о Щорсе».

В застенках гестапо Юлиус Фучик часто напевал любимую песню Густы — своей верной подруги-жены, песню «о синем степном ковыле, что шумит, о славных партизанских боях, о казачке, которая вместе с мужем билась за свободу, о ее храбрости, о том, как в последнем бою ей подняться с земли не пришлось».

Это блантеровскую «Песню о казачке» вспоминал Фучик в «Слове перед казнью».

Да, именно в борьбе обрели долгую жизнь лучшие песни композитора, и даже мирная «Катюша» стала на защиту справедливости. В горах Италии вольная русская песня вдохновляла партизан, громивших Муссолини. И, конечно, не случайно итальянский композитор М. Зафред в своей Четвертой («Антифашистской») симфонии цитирует эту мелодию. Каждый народ поет «Катюшу» по-своему; автора забывают, она бытует как народная.

Надо ли удивляться, что на молодежном фестивале в Москве блантеровская песня звенела на всех языках. Ее пели и черные, и белые, и желтые.

Посмотрите японский фильм «Повесть о юности», и вы услышите популярную русскую песню тридцатых годов — «Молодость» Блантера. Ее и сейчас поет молодежь Японии.

Перечитайте Константина Паустовского, и вы узнаете в рассказе «Кордон 273», как снова зазвучал в мирные годы старый блантеровский вальс «С берез неслышен, невесом»...

На разных языках звучат и новые песни Блантера: «Утренний Токио», «Прощание с Болгарией», «Песенка о Праге». И всюду они вызывают добрую улыбку, ибо в них — солнечный свет, живущий в сердцах наших современников.

«Судьбу композитора можно считать по-настоящему завидной», — говорит о Блантере Георгий Свиридов ¹. Именно так. Потому что в его песнях поистине чудесно отражена судьба его народа. И, может быть, одним из лучших доказательств этой высокой миссии является удивительная биография знаменитой баллады о партизане Железняке — первого произведения, принесшего композитору заслуженную славу.

В начале тридцатых годов, после создания песни о героическом подвиге («Мальчишка» на слова И. Уткина), Блантер много экспериментировал. Фантазия художника рождала десятки эскизов, композитор сочинял с одним желанием — воспеть героическое. Вот что рассказывает сам Матвей Исаакович: «Я представлял себе живых людей, моих современников, похожих на мальчишку Уткина. Стихов не было. Музыка писалась «просто так». Одна мелодия мне показалась удачной, хотелось поделиться с кем-нибудь. Как раз в это время судьба свела меня с поэтом Михаилом Семеновичем Голодным, который работал тогда в редакции газеты "Правда". У нас сразу возникло взаимное чувство симпатии, и я отважился познакомить Голодного со своим новым опусом. Михаил Семенович одобрил музыку и неожиданно для меня загорелся сам. Было решено, что это будет песня о партизане, погибшем за родной край. Через несколько дней Голодный принес стихи. Тут и начались удивительные приключения "Партизана Железняка".

Газета "Правда" объявила конкурс на лучшую советскую песню. Мы с Голодным набрались храбрости послать на конкурс нашего "Партизана". (Всё, как положено, в закрытом конверте.) Но произошло непредвиденное. Голодный, по-видимому, прочитал стихи своим товарищам в редакции (может быть, случилось и другое недоразумение), и — факт остается фактом — "Правда" опубликовала стихи "Партизана Железняка" под рубрикой "К конкурсу". Композиторам полюбился этот текст. И редакцию газеты буквально заполонили "Партизаны". Сотни "Партизан" ².

Я был убежден, что мой вариант не выдержит "конкуренции". Из заметки в "Вечерней Москве" я узнал, что на открытии одного самодеятельного театра будет исполняться "Партизан Железняк" Сергея Прокофьева! Я несказанно уважал Прокофьева, лучше сказать — боготворил его. И до чего же я был горд и счастлив, когда Прокофьев, увидев меня, по-дружески сказал: — "Мы с Вами написали почти одно и то же — ритм у нас одинаковый. Но Вашу песню петь хочется!"

После этого я долго "ходил гоголем". Моего "Партизана" стали пропагандировать известные артисты — Лидия Русланова, Леонид Утесов, его стали включать чуть ли не во все программы песенных концертов.

Когда "Партизан" был уже популярен, ко мне пришел репортер из Радиокомитета и сказал: — "В Москве находится семья Железняка. Мы делаем передачу. Вы должны встре-

_________

¹ См. журнал «Советская музыка», 1966, № 7, с. 10.

² И. Нестьев указывает точную цифру: на конкурс в «Правду» было прислано 389 песен на текст Голодного. (См. «Очерки советского музыкального творчества», М., 1947, с. 256).

титься с семьей героя". Сообщение репортера оглушило меня. Я не знал, как поступить. Вдова и дети партизана, героически погибшего, ждали, что по радио будет звучать песня, посвященная самому близкому, самому дорогому для них человеку. Может быть, они специально для этого приехали в Москву... Я не стал ни в чем разуверять репортера, но в передаче принимать участие отказался. Ведь я отлично знал, что песня наша является поэтическим вымыслом, не отражавшим никакого реального события. Фамилия Железняк — тоже вымысел. Мне эта фамилия не нравилась, мне казалось, что она не очень хорошо ложится на слух, но Голодный уверял меня, что Железняк — звучное слово и к тому же это распространенная фамилия на Украине. Впоследствии прототипом героя песни стали считать известного матроса Железнякова. Но и это, конечно, не соответствует действительности. Мне также рассказывали, что нашли курган, где похоронен партизан Железняк. Все как в песне. Буквально. Символико-поэтический образ Голодного, который воспевал героизм партизанского движения, оказался конкретизированным истинной правдой жизни».

Разумеется, песня полюбилась не только благодаря стихам. Музыка на редкость органично слилась с поэзией. Из 389 песен на текст Голодного подхватили только одну — блантеровскую. Секрет воздействия мелодии, в частности, заключался в том, что героические, волевые интонации тесно сплетались с мотивами лирического склада. Это было требованием времени. И подобного рода мелодический синтез, определившийся в балладе о Железняке, стал для композитора основой его стиля.

«Можно, воспевая высокие гражданские идеи в лирической песне, затронуть самые тонкие струны души человеческой», — утверждает Блантер. И верно, о чем бы ни говорил композитор, даже о самом значительном, он сохраняет теплоту душевности. О космонавтах, о Родине, о буднях солдатских Блантер повествует как близкий наш друг, находящийся рядом собеседник. У него товарищеское расположение к слушателю, он открывает себя, зная, что найдет сочувствие, поддержку. И эта уверенность придает интонациям его песенного героя ту драгоценную ноту истинной человечности, раскованности, которые так высоко ценимы нами в самой жизни.

...Невольно возникает параллель с Соловьевым-Седым. Но у Блантера вас привлекает непосредственность лирического чувства, его открытость, его прямота. У Седого — «застенчивость больших и мужественных сердец» ³. И показательно, что одни и те же события нашей истории два художника освещали каждый по-своему. Вспомните какие песни писали Соловьев-Седой и Блантер, когда заканчивалась наша историческая битва. У Соловьева-Седого — «Соловьи», у Блантера — «Под звездами балканскими». В этих песнях общее — жажда жизни, предчувствие нового ее расцвета... Но в «Соловьях» полнота чувств сочетается с типично седовской застенчивостью, в лирике Блантера, напротив, бьется пульс неудержимого смелого чувства. У Соловьева-Седого песня решается как глубокое лирическое размышление, где бережно лелеется ласка, нежность, затаенная мечта. У Блантера же теплое лирическое чувство окрашивается радостным возбуждением. И в этом главное отличие его песен. И в послевоенный период оба композитора индивидуально решали сходные темы. Сопоставим на этот раз песни о любви — седовскую «Услышь меня, хорошая» и блантеровскую «Лучше нету того цвету», написанные в содружестве с М. Исаковским, в одно и то же время, близкие по образному строю стиха. И что же? В лирике Соловьева-Седого романтическая мечтательность, а Блантер заставляет сердце трепетать от бурно нахлынувшего порывистого чувства. У В. Захарова, создавшего свою «Лучше нету того цвету», вылеплен образ, исполненный благородного спокойствия. Подчеркнута весомость уже созревшего чувства. Как это типично для манеры данного композитора и, естественно, как далеко от городской импульсивности блантеровского почерка. Нагляднее всего различные тенденции художников видны при сравнении песен, написанных на одинаковый текст, в аналогичном жанре: в «Походной» Захарова и «До свиданья, города и хаты» Блантера сходно помимо стихов и жанра даже само решение темы («прощание без уныния»). Более того, есть в песнях момент, где буквально совпадают интонации (подчеркнутый синкопой терцовый звук на слове «ребята»). Однако дух походных маршей абсолютно различен. Сопоставьте хотя бы зачин песни Блантера с началом захаровской «Походной»:

_________

³ Сохор А. В. П. Соловьев-Седой. Л. — М., 1952, с. 52.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание