Выпуск № 4 (389) | 1971 - страница 29

утруждая себя анализом музыки, автор строит свое повествование в традициях грубого политического пасквиля. Его исследовательский интерес направлен главным образом в сторону всякого рода семейных, матримониальных событий и прочих пикантностей. С завидным усердием Серов раздобывает такие уникальные документы, как копия метрики первой супруги композитора и копия его брачного свидетельства. Генеалогическое древо первой супруги прослеживается вплоть до прадедов и прабабок с отцовской и материнской сторон. Стремясь заинтриговать американских читателей, автор прибегает к прямой дезинформации. Мы узнаем, например, что вторая жена Прокофьева была якобы племянницей одного из советских руководителей сороковых годов и что с ее помощью коммунистические власти пытались «прибрать к рукам» знаменитого композитора. Вся эта оскорбительная для памяти Прокофьева бульварная стряпня, не имеющая никакого отношения к искусствознанию, выходит в солидном издательстве в виде роскошно оформленной, дорогостоящей книги и немалым тиражом. К сожалению, ни один из наших печатных органов до сих пор не поставил на место изолгавшегося автора, чьи старания стимулируются определенными тенденциями американских реакционных кругов.

Наша историография в большом долгу перед светлой памятью Прокофьева. Предстоит исследовать, прокомментировать и издать множество неизвестных документов, изучить нотные манускрипты, дать должную оценку книгам, статьям, воспоминаниям, появившимся в зарубежных странах. И, конечно же, искусствоведческое осмысление прокофьевского наследия не сводится к абстрактно академической проблематике. От справедливости критической мысли нередко зависит и репертуарная судьба отдельных сочинений, и степень их общественного признания. К сожалению, ошибочные оценки, допущенные нами в печатных выступлениях прошлых лет, до сих пор имеют хождение, фактически препятствуя активной пропаганде вполне достойных произведений. Так обстоит дело, например, с оперой «Огненный ангел», за которой утвердилась дурная слава «мистического», «болезненного» творения, связанного с худшими влияниями декаданса. Жизнь этой оперы на зарубежных сценах, и в частности ее блистательная постановка в ГДР, на подмостках Берлинской Staatsoper, решительно опровергает это печальное заблуждение. «Огненный ангел», в сущности, сочинение антиклерикальное, смело обличающее всяческое мракобесие, суеверие, мистику; в нем запечатлены лучшие черты мужественного прокофьевского реализма, а музыка его отличается богатой мелодичностью и захватывающим драматизмом. Недаром Н. Мясковский с изумлением писал о том, что в «Огненном ангеле» Прокофьев встал «во весь рост как музыкант и художник», созрел «до полной гениальности». Неужели же все еще не пришло время — спустя сорок с лишним лет после завершения этой великолепной оперы! — показать ее русскому слушателю, хотя бы в концертном исполнении? Ждут своих новых сценических интерпретаций опера «Игрок» и некоторые балетные партитуры — «Сказка о шуте», «Блудный сын», «Стальной скок», «На Днепре». Не так давно эти балеты были поставлены в Чехословакии на Прокофьевском фестивале 1963 года. А мы знакомимся с ними все еще только по грамзаписям или, в лучшем случае, по редким оркестровым исполнениям.

Нашей критике предстоит со всей научной обстоятельностью опровергнуть односторонние суждения прошлых лет и помочь коллективам музыкальных театров (и большой советской аудитории) шире освоить оперное и балетное наследие Прокофьева.

*

Готовя к печати свою капитально переработанную монографию о Прокофьеве, я познакомился со многими интереснейшими документами, ранее мне неизвестными. Изучение новых материалов обнаружило незримые ранее процессы, заставило пересмотреть односторонние и ошибочные выводы прошлых лет. По-новому освещаются взаимоотношения композитора с деятелями «Вечеров современной музыки» (А. Нурок, В. Нувель), с С. Дягилевым, С. Кусевицким. Беглое замечание (в письме к Асафьеву) о встречах и беседах с Ф. Шаляпиным (осенью 1917 года) позволяет шире поставить вопрос о путях становления оперной эстетики Прокофьева. Более сложными представляются его взаимосвязи с творчеством Скрябина, Дебюсси. Стравинского, с поэзией акмеистов и «кубофутуристов». Обогащается наше представление о некоторых влиятельных консультантах и советчиках композитора (В. Мейерхольд, Б. Демчинский, П. Сувчинский), о многих чрезвычайно показательных музыкальных замыслах, оставшихся невыполненными. Впрочем, нет необходимости раскрывать здесь всю «кухню исследования» — читатель познакомится с новыми материалами, когда книга выйдет из печати. Позволю себе привести лишь некоторые, особенно интересные, на мой взгляд, документы, которые, вероятно, смогут привлечь внимание не только специалистов-исследователей, но и всех, кто любит и ценит искусство Прокофьева.

...Тридцать лет назад я с волнением показал Сергею Сергеевичу первый, очень скромный вариант своей монографии, написанной к его 50-летию. Шел 1941 год, и начавшаяся война по-

мешала выходу в свет той весьма наивной книжки, которую согласился прочесть Прокофьев. Вскоре набор несчастливой монографии был рассыпан по обстоятельствам военного времени. Но у меня сохранились 11 страниц прокофьевских замечаний, которые я смог реализовать лишь много лет спустя ⁵. Композитор со свойственной ему точностью и требовательностью вычитал корректуру, отметив несколько десятков мелких неточностей в обозначении опусов, в написании названий городов и иностранных слов. Самое же главное и ценное заключалось в четких и острых полемических высказываниях Прокофьева, которые, как мне кажется, и ныне не потеряли своей эстетической и историко-биографической значимости.

Во-первых, Сергей Сергеевич решительно оспорил мое утверждение о том, что зарубежный период его биографии был «наименее значительным». «Я всегда буду с этим спорить, — заметил он, — без него последующий был бы на меньшей высоте».

«Это было ново и странно», — писал я о фортепианных пьесах, созданных на рубеже тридцатых годов в Париже. «И слава богу, значит, расширяется диапазон», — отвечал мой оппонент. И далее он добавил: «Из заграничного периода я все-таки извлек пользу для работы в советском периоде... Только пройдя “философский период”, можно было по-настоящему развернуться в последующем».

Ряд существенных несогласий Прокофьева вызвали мои односторонние суждения о деятельности С. Дягилева и С. Кусевицкого, активно поддержавших его в годы пребывания за рубежом. У меня было сказано, что эстетские позиции Дягилева скрывали за собой «равнодушие к человеку». Сергей Сергеевич парировал: «Дягилев — и равнодушие к человеку! А “Блудный сын”, которого он ценил больше других моих сочинений?» И далее, о Кусевицком: «Слово “делец” не подходит к Кусевицкому, поскольку он не получал денежной выгоды, от издательских дел...»

В книге была высказана мысль о том, что Прокофьев недооценивал традиции классической оперы. Это вызвало его недоуменный вопрос; «Почему отказ от канонов старой оперы — препятствие в создании советской оперы? Казалось бы, наоборот!» Не соглашался он и с критикой его массовых песен: «А у кого массовые песни на большем уровне? Надо сравнивать с этим же жанром у других авторов...»

Приведу также его меткие замечания об отдельных сочинениях и музыкальных спектаклях.

О музыке «Сказки о Шуте»: «Надо мягче о Шуте... Народные сказки бывают злыми, не стоит меня ругать за это. Шута же, ввиду его музыкальных качеств, желательно рекомендовать читателю».

О равнодушии публики к Виолончельному концерту ор. 58: «Осторожнее с Виолончельным концертом: он очень близок ко 2-му скрипичному! Остались равнодушными сдуру».

О постановке «Ромео и Джульетты» в Большом театре: «Я не согласен с высокой оценкой Лавровского (часто поставлено против музыки) и Вильямса (причесанный и аккуратненький художник)».

О характеристике персонажей из «Семена Котко», в частности матроса Царева: «Надо бы указать, что Микола и Царев не только шаловливые (для Царева это просто неудобный эпитет), но и положительные типы».

И совсем уже мелкий, но показательный штрих: отзыв М. Горького об известной «автобиографичности» «Гадкого утенка», приведенный мною в подстрочном примечании, композитор посоветовал перенести в основной текст, что я охотно выполнил. В этой «мелочи» еще раз проявилось его громадное уважение к памяти великого писателя.

При всей суровости и требовательности, Сергей Сергеевич отнесся к моим работам, в общем, положительно, и в письмах из эвакуации в 1942 году настойчиво расспрашивал: когда же

_________

⁵ Замечания касались также моей журнальной статьи о Прокофьеве (материалы к творческой биографии), опубликованной в «Советской музыке» к 50-летию композитора (1941, № 4).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание