Выпуск № 4 (389) | 1971 - страница 26

долгозрелки (2–3 недели), а старая их грибница, видимо, совсем высохла. Отсутствие грибов кое-какую пользу принесло в музыкальном плане, но зато испортило мне отдых и я почему-то очень устал. В прошлом году я много сочинял, но работал только от 9¹/₂ до 12¹/₂–1; во второй же половине дня только что-нибудь технически додумывал или доделывал. Инструментовку же и окончательную отделку я оставлял на город. В этом году из-за дурацкой договорной спешки мне пришлось переменить метод работы и сидеть то за инструментом, то за столом почти весь день (за вычетом маршрутных прогулок 2 раза в день по часу, редко по 1¹/₂ часа). И сделал я за те же 2¹/₂ месяца меньше, чем в прошлом году. Мне удалось кончить совсем (с оркестровкой; почему удалось и сторговать сегодня Музфонду; 1 — кантату-ноктюрн — для соло (дважды сопрано, или по разу сопрано и тенор), хора и оркестра «Кремль ночью»² на отличное стихотворение Серг[ея] Васильева, 2 — Патетическую увертюру³ — для симф[онического] оркестра; не совсем я кончил 12-й квартет (без отделки и инстр[ументовки]) ; сейчас корплю еще кое над чем, но не клеится, видимо, от усталости. Твои предположения о грандиозности моих изделий вполне ошибочны. Кантата длится минут 20–25 (она слитная, хотя состоит из 5 частей — вступ[ление] и хор, ария, хор, ария, хор и заключение], увертюра от 12 до 15 минут в зависимости от темперамента дирижера, так как она очень стремительна и кипуча; длиннее всех квартет — на 35–40 минут. Что изо всего этого получилось, не знаю <...>. За кантату я очень боюсь: я ее страшно перетончил в полном разрыве с текстом (особенно в 1-й арии, которая имеет полный лирический разлив на совершенно «деловом» тексте). Очень мечтаю тебе показать. Жаль, что Ник[олина] Гора такое недосягаемое место; и отсюда трудно ездить и сюда...

Твой искренне Н. Мясковский

IX.

18.VI.1948.

Дорогой Дмитрий Борисович,

<...> О своих делах мне сообщить почти нечего. Я за то время, что мы не виделись, написал почти 400 страниц 4-хручных переложений, начиная от «детской увертюры»¹, через сюиты ор. 32 (было очень неуклюжее переложение М. М. Черемухина), к 2-й симфониетте (струнной, ор. 68), 25-й симфонии и, наконец, к 9-й симфонии, которую я весьма неожиданно сделал с бесконечным трудом уже на Ник[олиной] Горе. Сейчас я связался с очень трудной задачей — пытаюсь соорудить симфонию² из материала русского демественного пения (XI–XII век) в расшифровке В. М. Беляева. Тем мало, приходится все время досочинять; темы, как ни странно, довольно ординарные, и потому работа идет плохо; за три с ¹/₂ недели набросал контуры 2-х частей, остался финал на самую плохую тему. Содержание песен такое: «Плач странствующего», «Стих о Рождестве» и «Стих грозный». Два первых у меня вышли почти плясовыми. Что выйдет, не знаю, но хочу написать так, чтобы мог сыграть без увечий даже Н. С. Голованов³. Вот пока и все. Желаю тебе всяких радостей, главное — творческих.

Твой всегда Н. Мясковский

1 сентября 1949. Москва

Дорогой Дмитрий Борисович,

<...> Если твоя опера¹ сейчас тебя удовлетворяет, значит есть основания и для моего удовольствия, хотя я и не люблю (т[о] е[сть] лучше сказать — не чувствую) этот жанр. Но если будет два элемен-

та — хорошая музыка и драматизм — мне, пожалуй, и хватит. А главное — первое, ибо я в опере все же больше всего люблю — «концерт», то есть музыку саму по себе. Но неужели тебе всю инструментовку придется делать заново? Это страшно. Буду с нетерпением ждать твоего появления здесь и надеюсь, что ты посвятишь мне вечерок с целой оперой. Я все же чувствую, что сейчас у меня только к музыке и остался интерес и когда приходят даже «друзья» только с разговорами и «переживаниями», я только утомляюсь. Музыка же способна еще меня взбодрить. Когда ты собираешься здесь быть? Мои дела так себе; главным образом, качественно, ибо количественно я сделал порядочно — но все это какое-то серое, белёсое; настолько даже, что целую 3-хчастную симфонию 2 я отложил в сторону. Это лето я, вопреки довольно посредственному самочувствию (печень, боль в боку и т. п.) работал усердно, даже в ущерб прогулкам. Написал совсем начисто 3 сонатины для рояля 3 (все — трехчастные) — почти педагогического типа, струнный квартет⁴ (4-хчастный) — еще не инструментован, но вполне разработан и уже упомянутую симфонию, которую с отвращением отложил. Сонатины показывал здесь кое-кому до Музгиза включительно. Кажется, не морщились, впрочем, не знаю, так как я играл сам, а сейчас я играю еще хуже, чем раньше. <...>

Сердечно приветствую тебя и жду.

Твой Н. Мясковский

Примечания

К письму от 1 августа 1937 года

¹ Семнадцатая симфония была сыграна на двух фортепиано в восемь рук на одном из традиционных музыкальных вечеров у профессора Московской консерватории, старинного друга Н. Я. Мясковского Павла Александровича Ламма. От нескольких музыкантов, присутствовавших на этом вечере, я слышал, что новая симфония Н. Я. всем понравилась. В одном из первых откликов после концертной премьеры Семнадцатой симфонии Г. Г. Нейгауз писал: «По своему мастерству эта симфония — своего рода совершенство... Подобно картинам крупнейших художников, которые можно с одинаковым удовольствием рассматривать издали, любуясь целым, и вблизи, наслаждаясь всякой деталью и мелочью, Семнадцатая симфония Мясковского производит одинаково сильное впечатление, когда ее слушаешь в концертном исполнении и когда внимательно изучаешь ее партитуру...». В словах о «провале» симфонии отразился не только тот беспощадно-иронический тон, в котором Н. Я. почти всегда говорил о своей музыке, но и нечто более глубокое: вечная неудовлетворенность своим творчеством, чрезвычайно высокая, возраставшая с годами требовательность к своей работе.

² Речь идет о Восемнадцатой симфонии, законченной в черновом эскизе 13 августа 1937 года.

³ Летом и осенью 1937 года, в связи с работой над музыкой к кинофильму «Щорс», я жил на даче под Киевом и усиленно звал Николая Яковлевича пожить и отдохнуть над Днепром.

К письму от 14 августа 1937 года

¹ Инструментована Восемнадцатая симфония была невероятно быстро даже для обычно быстрых темпов работы Н. Я.: в течение семи дней — с 2 по 8 сентября 1937 года. «Бешено оркестровал», — записал Николай Яковлевич 4 сентября в своем дневнике.

К письму от 24 июня 1938 года

¹ Я жил в то время в Кисловодске, откуда снова собирался в Киев.

² Речь идет о Концерте для скрипки с оркестром.

³ Зная уже первую часть концерта, сочиненную в конце мая, я писал Николаю Яковлевичу в письме от 20 июня: «...по самым скромным подсчетам полагаю, что Вы числа 16–18 закончили 2-ю часть, а сейчас работаете над 3-й».

⁴ Партитура концерта была сделана в течение июля 1938 года.

⁵ Речь идет о романсах на слова Ст. Щипачева («О цветке» и «Березка») и Л. Квитко («Разговор»), сочиненных в три дня — 17, 18 и 19 июня 1938 года и посвященных замечательному певцу и страстному пропагандисту советской музыки, героически погибшему в дни Великой Отечественной войны Александру Ивановичу Окаемову.

К письму от 30 июня 1938 года

¹ Поскольку с первой частью Концерта для скрипки я был уже знаком довольно хорошо (по поводу этой части я высказал Н. Я. свои опасения — «не слишком ли она длинна?»), я писал в письме от 28 июня 1938 года, что «...хочется скорей послушать сперва 2-ю [часть], потом 3-ю, а потом все 3 сначала».

К письму от 27 октября 1942 года

¹ Письма, которые я писал Николаю Яковлевичу в Нальчик и Тбилиси, где он жил в первые

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка