Выпуск № 4 (389) | 1971 - страница 24

И еще об одном ценнейшем свойстве творческой и человеческой натуры Николая Яковлевича я хотел бы напомнить: о его отношении к критике. Все, кто знаком хоть с несколькими письмами из богатейшей переписки Мясковского с Прокофьевым, не могут не заметить, что основой их замечательной, почти полувековой, дружбы была непримиримая требовательность и остро критическое отношение друг к другу, и прежде всего к самим себе. Именно такое отношение было, можно сказать, основным и обязательным условием, на котором могли возникать истинно дружеские отношения с Николаем Яковлевичем.

Сегодня, накануне дня, когда Мясковскому, будь он жив, исполнилось бы 90 лет, я хочу поделиться с читателями частицей самого ценного, что сохранилось у меня от поры общения с Н. Я., — частицей его писем, за каждой строчкой, каждым словом которых встают живые черты выдающегося композитора, педагога, общественного деятеля.

Переписка наша с Николаем Яковлевичем началась в 1936 году и завершилась моей телеграммой 1950 года, в которой я поздравлял Николая Яковлевича с получением Государственной (четвертой по счету) премии, присужденной ему за Вторую сонату для виолончели с фортепиано. Письма писались, за редким исключением, только летом, когда Николай Яковлевич уезжал из Москвы на Николину Гору или я уезжал куда-нибудь во время летнего отпуска.

Из всех полученных мною писем Николая Яковлевича для данной публикации я отобрал десять фрагментов, посвященных премущественно высказываниям Николая Яковлевича о своем творчестве. Фрагменты эти не нуждаются в особых комментариях. В них ясно проступают важнейшие черты Мясковского-композитора: одержимость в работе, строгое, беспощадно-самокритичное отношение к своему творчеству и удивительное, вызывающее глубочайшее уважение и восхищение отношение к творческому труду. Какие прекрасные черты! Как много мыслей вызывает каждая строчка, написанная рукой Николая Яковлевича, в которой черты эти проявляются!

Дм. Кабалевский

1. VIII. 1937. Москва

Дорогой Дмитрий Борисович,

<...> Мои дела сейчас обернулись как-то странно. После провала 17-й симфонии¹ (мы ее как-то сыграли в 8 рук и она произвела очень смутное и даже неблагоприятное впечатление на все довольно многочисленное общество), я, спешно кончив переписку партитуры, принялся за новое изделие и (хотя с перерывами, т[ак] к[ак] должен был ездить на Николину Гору) в несколько дней успел набросать очень черновой эскиз двух частей еще одной симфонии². Осталась еще одна часть, но когда ее сделаю, не знаю, т[ак] к[ак] надо опять тащиться на Н[иколину] Гору. Это будет, кажется, самая короткая из моих симфоний — каждая часть будет идти не больше 6–7 минут. Качеством особенно похвалиться не смогу, но во всяком случае в таком роде я еще не сочинял: нечто на будто бы народные темы.

Между прочим, мое хвастовство насчет размеров 17-й симфонии оказалось зряшным — она идет всего около 40 минут. Я все-таки очень разочарован. Из вышесказанного ясно, что я едва ли куда-нибудь буду стремиться далеко от Москвы³, ибо буду пользоваться каждым удобным случаем, чтобы добраться до своего рояля и наковырять еще немного музыки, тем более что финал по своему характеру — песенно-плясовому — не будет мне легок. Вот. Сердечный привет.

Ваш Н. Мясковский

II.

14. VIII. 1937. Москва

Дорогой Дмитрий Борисович,

<...> Я все-таки придушил симфонию. Финал сделал в 3 дня и он вышел какой-то вприпрыжку. Вообще все очень странное, но «адски русское». Лучше — Andante. Длительность — минут 18 (всех 3-х частей, конечно). К инструментовке еще не хочу приступать, пусть полежит¹. Думаю опять податься на Ник[олину] Гору, хотя возня с проклятой 17-й симфонией все время заставляет ездить в Москву. Хорошо, что предыдущие приезды удалось продуктивно использовать на новое изделие. Летнего отдыха у меня пока не получилось — все время голова была занята. Да, впрочем, нужен ли он в иной форме?! Я, между прочим, ужасно рад, что написал эту новую симфонию, этим я прикончил все свои оркестровые замыслы и таким образом совсем свободен выбирать, что делать дальше... Привет.

Ваш Н. Мясковский

III.

24.VI.1938

Дорогой Дмитрий Борисович,

был рад получить Ваше письмо. Несмотря на все мое отвращение к путешествиям, я Вам завидовал¹. Если бы только не надо было ездить, то я с величайшим восторгом очутился бы где-нибудь в необыкновенном месте. Но... Да и скис я что-то. После Вашего отъезда я, по неосторожности, схватил что-то вроде экземы и лишился способности передвижения. Только сейчас начинаю приходить в себя. Нездоровье имело и хорошие стороны, так как Концерт в наброске кончен². Правда, не в Ваши сроки, а иначе: 2-ю не 16–18, а 7-го, 3-ю — уже 13-го³. Что получилось — трудно сказать! Кажется, ничего себе. Финал, конечно, хуже всего — с несколько трафаретной беготней и таким же гармоническим содержанием. За оркестровку не принимался⁴, т[ак] к[ак] отвлечен был корректурами и сочинением романсов для Окаемова⁵ <...>.

По случаю инвалидности я почти не в курсе никаких наших музык[альных] дел, даже на госуд[арственные] экзамены попал только на финиш, когда приобрел способность сидеть, а не только передвигаться.

Сердечный привет.

Ваш Н. Мясковский

IV.

30.VI.1938. Москва

Дорогой Дмитрий Борисович,

<...> Я не могу похвастаться состоянием своим и из-за этого, несмотря на то, что специально вернулся с дачи, куда ездил в полном изнеможении, не попал ни на Худ[ожественный] Сов[ет], о котором Вы пишете, ни даже на заключит[ельный] гос. экзамен и акт (новость!). К оркестровке концерта не приступал и как-то даже не тянет к нему, хотя очень боюсь, что если запущу это дело, придется потом догонять вприпрыжку. Вы так смешно предвкушаете: «сперва 2-я ч., потом 3-я, а потом все сначала»¹. Неужели вы думаете, что на 1-й части я ничему не научился? Если эта слезливая канитель тянется 20 минут, то на обе последние части я отвел ровно 15 минут! 7 м[инут] — II ч[асть], 8 м[инут] — III ч[асть]. «И это прекрасно!» Да еще обе последн[ие] части в мажоре G и D!

Всего доброго.

Сердечно Ваш Н. Мясковский

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Дм. Кабалевский

Содержание