Выпуск № 6 (367) | 1969 - страница 7

любием. В кавказской музыке он — продолжатель хачатуряновской традиции. Его музыка вся — движение, непрерывная смена красок, света и тени, неуклонное стремление, как у реки в половодье, разлиться, все заполнить своим живым, бурным ритмом. Щедрая фантазия постоянно подсказывает композитору новые звуковые сюжеты. В его творчестве — обилие жизненных тем: народная драма, пейзаж, лирическая зарисовка, танцевальная сцена.

Композитор глубоко национальный, выразивший в музыке какие-то весьма существенные черты своего народа, воплотивший немало картин его истории и современности, Кажлаев менее всего национально ограничен. У него очень широкий взгляд на мир, и, ярко запечатлев горы родного края, он с большой силой нарисовал и пылающие на солнце равнины Африки. Он мог бы сказать о себе словами Расула Гамзатова: «Мой маленький Дагестан и мой огромный мир. Два ручья, которые сливаются в один поток, достигнув долины. Две слезинки, которые вытекают из двух глаз и текут по двум щекам, но рождены одним горем или одной радостью... Мой маленький Дагестан и мой огромный мир. Вот моя жизнь, моя симфония, моя книга, вот моя тема».

Бурная энергия и изобретательность Кажлаева находят, между прочим, выход в неустанном синтезировании разных стилей и форм — работа эта напоминает труд селекционера, скрещивающего различные растения и выводящего новые жизнестойкие сорта. В ритмах, интонациях, жанровых признаках его сочинений почти всегда ощутимы истоки, питаемые родной ему дагестанской почвой. Но есть — их множество — и другие истоки: от Баха до современных джазовых течений. С мастерством, подчас виртуозным, Кажлаев вводит приемы народного инструментального звучания (скажем, игры на ударных) в джазовые композиции, соединяет национальный ладовый строй с классической имитационной полифонией или пряной гармонией импрессионистов и «постимпрессионистов». И все это происходит обычно как-то очень естественно, образуя, если воспользоваться школьными воспоминаниями из химии, не смеси, а соединения. Почти в каждом произведении Кажлаева — более или менее явный эксперимент, более или менее оригинальная изобретательная задача, рождающая особый настрой — приподнятость, словно бы связанную с каким-то риском, неизбежным при экспериментировании.

Повторяю, жизнерадостный талант Кажлаева — это талант наслаждения жизнью в ее конкретных, ощутимых проявлениях, в ее чувственной форме. В связи с этим свойством его музу порой упрекают в поверхностности. Вряд ли, однако, такой упрек справедлив: партитура «Горянки» дает примеры подлинной драматической глубины. Ведь склонность к изобразительности ни в какой мере не является синонимом легкомыслия, отсутствия обобщений. Таков Кажлаев, и

вряд ли стоит ему советовать не быть самим собой.

В авторском вечере прозвучала — впрочем, не только прозвучала, но и была «цветово интерпретирована» — баллада «Таинственность» на стихи Гамзатова (к слову, отлично исполненная артистом Московского театра имени В. В. Маяковского А. Лазаревым и оркестром под управлением автора). Прибегая к ухищрениям оркестрового письма, используя звучащие предметы, не входящие в набор общепринятого инструментария, Кажлаев добивается сонорных эффектов, которые выражают призрачность, ирреальность. В этой фантастической атмосфере весомее становится каждая строка стихов и убедительно доносится их философский смысл. Можно это стихотворение музыкально прочесть и совсем по-иному: приглушив живописный колорит, преобразованием мелодического тематизма «впрямую» отражать повороты мысли поэта. Какое решение лучше? Трудно сказать. Однако во втором случае это уже будет не Кажлаев.

Но вот что действительно можно посоветовать талантливому композитору — всегда, во всех сочинениях стремиться к концентрированности художественного результата, добиваясь, в частности, предельной рельефности мелодии, никогда не удовлетворяясь просто благозвучием, приятностью, свежинкой.

Возвращаясь к авторскому вечеру, следует заметить, что самый зал «Октябрьский» — в силу огромных своих размеров, возможности вместить многочисленную (и потому неоднородную) публику, благодаря технической оснащенности сцены — в наибольшей мере располагает к восприятию музыки, которая «изобразительно проецируется». Характер дарования Кажлаева, как видим, не противоречит такого рода специфике концертной площадки. И программа была уснащена очень разнообразными сочетаниями музыки звучащей и музыки зримой (балет, кино, светопроекция, частая смена исполнительских составов и т. п.), создававшими ощущение праздничности.

Мурад Кажлаев — энергичный и темпераментный дирижер. Под его управлением хорошо звучал Симфонический оркестр Ленинградской филармонии («Приветственная увертюра», фрагменты из симфонических картин «Дагестан», «Концертная лезгинка»). Другой ленинградский коллектив — Эстрадный оркестр радио — успешно исполнил вместе с автором Концерт для джаза («Африканский»). Романсы на стихи Гамзатова с большим чувством спела Н. Юренева. Однако в том конгломерате «серьезного» и эстрадного, каковой представляет собой стиль этих романсов, талантливая певица, быть может, несколько чрезмерно подчеркивала одно из начал — «серьезное». Пианистка Р. Эфендиева сыграла фортепианные прелюдии, продемонстрировав тонкое ощущение образной природы этой музыки. Среди других исполнителей хотелось бы выделить бакинский вокальный квартет «Гайя», с которым несколько лет сотрудничал Кажлаев. Стройность звучания и обаятельная сценическая манера ансамбля проявились в исполнении превосходной горской песни «Далалай» и лирической песни-романса «Желтые листья». Песня «По тропинке к роднику» была очень выразительно интерпретирована певицей Муи Гасановой и исполнителем на кумузе М. Рамазановым.

Если тридцативосьмилетний Кажлаев — давний друг музыкального Ленинграда, то тридцатидвухлетний Чалаев стал открытием дагестанской Недели. Во многом по складу одаренности он — противоположность своему старшему коллеге. Дагестанская музыка вообще очень разнообразна уже потому, что объединяет искусство многих национальностей, живущих в республике. Наличие же художников не только национально-, но и индивидуально-своеобразных служит показателем истинного богатства культуры горной страны.

Муза Чалаева мужественна и сосредоточенна. Его интересует сокровенное в человеке, и, стремясь выразить это сокровенное, он действует на редкость тактично и осторожно. Суровый дух его музыки вызывает представление о каменных громадах гор. Но в горах особенно яркими бывают цветы. И у Чалаева сосредоточенность общего колорита оттеняет весенюю свежесть лирического цветения музыки.

Форма и фактура сочинений Чалаева, как правило, строги и лаконичны. В его манере преобладает графичность. Пишет он штрихом ясным, точным, рельефным. Не любит общих мест, и в сочинениях его редки рамплиссажи. Концентрированностью образов впечатляет отличный вокальный цикл «Надписи» на слова Гамзатова. В дни смотра его блестяще исполнили один из лучших молодых ленинградских певцов Е. Нестеренко и пианистка И. Головнева.

Очень хороши четыре лакские народные песни для виолончели и фортепиано (играли И. Левинзон и И. Головнева), как бы продолжающие в инструментальном жанре замысел вокальных обработок.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание