Выпуск № 3 (364) | 1969 - страница 57

Семей Котко — А. Семенов.
Семен и Микола (Б. Быстров).
Свадьба

вившийся предстать перед матерью этаким бравым воякой, услышав родной голос, вдруг словно теряет всю эту воинственность и находит то единственное слово, которое и способно выразить в этот момент переполняющие его чувства: «Мамо!»

...На телеэкране мы видим хату с окружающим ее ландшафтом. Медленно выходит Семен Котко, его показывают в самых разных ракурсах, но он молчит, молчит довольно долго. Наконец, решается постучать в дверь, и далее развертывается сцена встречи с матерью. Но ведь предшествующее этой встрече молчание длится не меньше первой сцены оперы. Зачем же понадобилось выбрасывать начальный монолог? Исчез яркий живой штрих, сразу выявляющий характер героя, в котором за внешней грубоватостью скрывается мягкость и доброта.

Вообще должен признаться, что для знающих оперу — в телеварианте ее возникает не предусмотренная авторами спектакля и тем более, конечно, автором музыки драматургическая линия. Все время ждешь: будет или не будет та или иная сцена?

Купюра эпизода первого действия, где Семен просит Ременюка и матроса Царева быть его сватами, делает абсолютно необъяснимым их по явление в этом амплуа. Однако в картине сватовства (самой по себе поставленной, еще раз отмечу, очень неплохо) есть куда более тяжелое сокращение — ни мало ни много, как... сцены появления немцев. А ведь дело не только в том, что в ней метко обрисована самодовольная тупость оккупантов, вообразивших, что они умеют «тонко и политично» обходиться с народом, но попадающих впросак. Дело и не в том, что это сильный

жанрово-характерный эпизод. Дело в том, что здесь перелом в развитии сюжета, предвещающий драматический исход событий. После сцены с немцами в музыке появляется упругий, полный грозной настороженности мотив Ременюка, оттеняющий его «ключевые» слова: «Это значит, что враг у ворот». Иначе говоря, действие переводится из комического плана в драматический.

Допущенная купюра настолько нарушила авторскую логику, четкость драматургических линий сочинения, что для меня уже не было неожиданностью, когда оказалось, что от двух последних актов (вообще несколько уязвимых и в самой опере) осталось очень немногое. Причем авторы не постеснялись даже выбросить превосходный реквием памяти погибших на слова знаменитого «Заповита» Т. Шевченко...

Пойдем дальше. «Семен Котко» отличается удивительно точным равновесием лирического, комедийно-гротескового и драматически-трагедийного начал. Не стану повторять банальности о шекспировском сочетании этих планов, поскольку уровня настоящей трагедии опера все-таки не достигает. Однако комедийно-гротесковая линия в ней важна и как особая краска украинского колорита, и потому, что она помогает затушевать несколько плакатную схематичность сюжета. И композитор придал ему оттенок лубка, пошел по линии усиления жанрово-бытовых и комедийно-гротесковых образов, проявив даже некоторое, столь присущее ему озорство. Это позволило внести в повествование незабываемые штрихи, скрасить его прямолинейную заданность, при которой заранее известно, кто враг, а кто друг, и при которой все привлекательные черты достаются положительным персонажам, а всевозможные человеческие пороки — их противникам. Однако юмору в спектакле не повезло — его почти нет.

Не более повезло и настоящей лирике. Объясню, почему подчеркиваю слово «настоящей». Все мы знаем, сколь прекрасна украинская природа. Но когда на экране видишь великолепно отснятые пейзажи — деревья в цвету, солнечные закаты, аистов на крыше — и особенно когда появляются одетые в национальные костюмы (ну прямо как в ансамбле песни и пляски) дивчины, парубки, задумчивые старики в казацких шапках, — возникают совсем иные, явно не предвиденные композитором ассоциации. Постановщиков почему-то потянуло на ту волшебную, сказочную Украину, которой с удовольствием любуешься в «Майской ночи» или «Черевичках», но которая совершенно неуместна в спектакле, повествующем о суровом времени революции и гражданской войны, тяжкого голода и разрухи.

Таким образом, может быть, в спектакле и есть лирика, но явно «не та». И возникло странное впечатление. Вот была прекрасная мирная жизнь милых и хороших людей. Вдруг, неизвестно откуда, пришли злодеи, наделали бед. Когда же мерзких пришельцев прогнали, все стало вновь хорошо, как будто бы ничего и не случилось. Не правда ли, этим «эмоциональным ключом» не открыть «музыкальную шкатулку» Прокофьева?

Наконец, не повезло в спектакле и драматизму. Чем, например, объяснить сокращение довольно краткой сцены, где Ткаченко настигает возмездие за его дела? Может быть, этот эпизод показался постановщикам слишком жестоким; не испытывая ни тени колебаний, герой — человек от природы мягкий и добрый, — которому здесь предоставлено право решить судьбу отца своей невесты, произносит неумолимое: «Налево». Но в этом и сказалась примета времени, дух той эпохи, когда отец и сын, брат и сестра могли оказаться в разных лагерях, вступить в единоборство, где не могло быть взаимной пощады. Когда же мы видим на экране лицо озадаченного Ткаченко, осознавшего, что его противники и жертвы неожиданно взяли верх, — в памяти невольно оживает самодовольный Голова из финальной сцены «Майской ночи», с которого ловко сбили спесь. Во имя чего надо было здесь смягчать, затушевывать реальную, исторически закономерную классовую остроту схватки?..

«Новаторство» постановщиков, однако, не ограничилось купюрами. Они также активно перетасовали музыку — в целях, по-видимому, большей динамичности. Так, в финальный монолог Ткаченко перед связанным Семеном и Миколой «врезаны» фрагменты музыки из другой картины, под которую развертывается конная скачка. Ну прямо как в «симфонии копыт» некоторых «фильмов спасения» двадцатых годов¹, когда герой вот-вот должен погибнуть на эшафоте, в то время как к нему спешат на выручку

_________

¹В заключительных титрах было указано, что в спектакле использованы материалы Госфнльмофонда. И действительно, как только возникала хоть какая-то остановка сюжетного действия (скажем, звучит один оркестр, без пения), тут же появлялись различные зрительные «врезки». Особенно авторам спектакля полюбились лошади. Я разделяю их любовь к этим прекрасным животным. Но должно же быть чувство меры! Мы видим то табун, то группу всадников, то голову с закушенными удилами — по любому поводу, при малейшей возможности! Вряд ли прокофьевская музыка нуждается в столь прямолинейном изобразительном толковании.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Семей Котко — А. Семенов. Семен и Микола (Б. Быстров). Свадьба

Содержание

Семей Котко — А. Семенов.
Семен и Микола (Б. Быстров).
Свадьба