Выпуск № 11 (360) | 1968 - страница 18

... Но вернемся к «дню рождения». Так вот, о летчиках. К роялю подходит Оскар Фельдман и, щурясь неловко, что-то говорит о Роберте Рождественском, а потом поет свою песню «Огромное небо» на слова этого поэта. Скромно поет. «По-композиторски». И все-таки...

В суждениях о конкретном сочинении, в данном случае — о песне, может быть, начинать надо с того, чтобы отделить тему (слова, программу) этого сочинения от его собственно звуковой ткани. Что — от темы? И что — от самой музыки, от времени, от человека в нем? Говоря иначе, что сделал Фельдман, а что — просто неизбежная горечь оттого, что «в могиле лежат посреди тишины отличные парни отличной страны»? Ведь это все те же наши песенные герои: Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой. Или не те же — их старшие братья. Старшие не по жизни (нельзя быть старше тех, кто не вернулся с войны), а по искусству: эти образы родились позже, следовательно за их плечами опыта больше, традиций больше. Тут счет особый — не хронологический.

Нет, не только тема волнует. Искусство, художественный образ волнуют.

Как написал бы эту мелодию заурядный автор?

Прим. 1

Теперь посмотрим, что делает Фельцман (приводится вторая половина напева):

Прим. 2

В первом случае — откровенный бытовизм, демонстративность рубленой структуры, аморфные интонации, немножко «крутится-вертится шар голубой», немножко «стертый» Мокроусов. Страшно это? Нет, не очень. Если только не полагать, что этот «песенный фарш» — единственная «современная» образно-музыкальная сфера советской песни. К сожалению, как раз этим — узурпированием и абсолютизацией подобной образно-музыкальной сферы — и отличается сегодняшний песенный «бизнес» (имею в виду и профессионалов-ремесленников, и многочисленных «бардов»). Он напоминает практику оригинальных нумизматов, собиравших только фальшивые монеты. Целые коллекции фальшивых денег! И иногда — очень крупного достоинства. Это, конечно, особая форма художественной психологии, питающейся «интонационными отбросами» подлинного творчества. Так рыбки-лоцманы всегда сопровождают большой корабль через все моря и океаны. Они даже первыми вступают в новую волну, они на сотую долю градуса опережают. Но измени корабль свой курс — и они повернут за ним и опять выплывут вперед...

До сих пор речь шла о первом примере. Что же во втором?

Как видно, Фельцман решительно останавливает привычный «квадрат», останавливает и широко распевает его. И бытовое моментально вырывается из собственных тесных рамок. И кажется, что отблеск старых, далеких военных офицерских вальсов ложится на сегодняшнюю мелодию Фельцмана — вальсов тех времен, когда «уходили мальчики» — офицеры 23-го года рождения. И город — тот самый, что «подумал: ученья идут», — тоже с грозными пороховыми ассоциациями: Берлин¹.

Вот, оказывается, каким емким образным содержанием может наполнить самые простые песенные обороты точная жанровая «параллель». И все это сделал маленький штрих — эмоциональный распев с характерными покачиваниями-секвенциями, вдруг озарившими такой привычный ля-минорный вальс, такую, казалось бы, банальную мелодию нашей песенной окраины. Сколько их, этих вальсов, «неслышных, невесомых», опадает с мощнокронного дерева массового искусства! А вот этот — не упадет: жанрово-интонационная ассоциация помогла создать образ.

К слову сказать, как часто даже хорошим песенным мелодиям не хватает какой-то «самостоятелинки» в композиции! Как часто ни

_________

¹ Песня посвящена подлинному событию — гибели нашего самолета вблизи Берлина уже в мирное время.

свежая мелодия, ни оригинальная инструментовка не в силах преодолеть губительного однообразия «квадрата»! И понятно, что, дорвавшись до «вокальной лакуны» в строении напева, исполнители самозабвенно купаются в ней, на мгновение теряя строгое ощущение целого. Так, Э. Пьеха, например (вообще говоря, отлично чувствующая стихию песни), выдает на этом «огромном небе» такое звуковое «стерео», что элемент военной балладности, и без того едва намеченный у Фельдмана, вовсе тушуется...

Интересно, что и сама манера композитора здесь, и даже то положение, которое заняла острая жанровая ассоциация в структуре всей песни, — в наших лучших традициях. Напомним пример классический: Дунаевский — Лебедев-Кумач.

Критика не раз отмечала афористичность их песен. А. Сохор, в частности, справедливо писал об ударных заключительных фразах, где авторы обычно давали «концентрацию основной идеи» («Марш веселых ребят», «Песенка о веселом ветре» и т. д.). Здесь обретала она наибольшую обобщенность, достигала лозунговой лаконичной броскости. Хочу специально подчеркнуть, что здесь же (так как лозунги были музыкально-поэтическими), в этих песенных «боеголовках», концентрировалось все наиболее типичное в мелодике. Обнажалась ее жанровость, ощутимей становились бытовые истоки. Вспомним «Песню о Москве», с самого начала обнаруживающую черты городской песенной культуры и обнажающую ее в кульминации («Дорогая моя столица...»).

Аналогичные примеры можно найти в творчестве Б. Мокроусова. Совсем «по-дунаевски», скажем, построены заключительные фразы в двух его матросских песнях — «Море шумит...» и «Заветный камень». В обоих случаях к концу достигается особая концентрация общего повествовательного характера, дается обобщенная поэтическая «формула» (в «Море шумит...» вплоть до фольклорной присказки «баюшки-баю»). И в обоих случаях мелодика на завершающем этапе — правда, в отличие от Дунаевского это не самая кульминация, но выразительный спад после нее — заостряет свои жанровые признаки.

Из отличных песен более позднего времени поучительны в этом смысле пахмутовские «Геологи». Здесь тоже именно в заключении («Держись, геолог! Крепись, геолог!..») наиболее отчетливо проступают хорошо знакомые жанровые корни мелодии, свободно претворяющей черты протяжной народной песенности, традиций первых советских красноармейских-кавалерийских (терцовое глиссандирование) и некоторые стилевые приемы нашей музыкальной эстрады. Ну, а из самых последних песен укажем хотя бы на «Ходит умница по городу» В. Соловьева-Седого, где, как правильно отметил М. Бялик, опоэтизирована — совсем в бытовом духе, но мастерски — «цыганочка»...

Песня — канатоходка. Она все время над пропастью. Упадет — не упадет? Особенно трудно лирической песне. Создать настроение, навеять грусть или вызвать улыбку — большего ведь от нее не требуется. Скромная задача, правда? Настолько скромная, что притворщице-лирике иногда даже удается делать вид, будто большие этические идеалы, нравственность, вкус — все это не ее компетенция. А в действительности она, как всякое искусство,— линза между человеком и жизнью. Человек смотрит сквозь песню на мир, вовсе не отдавая себе в этом отчета. Особенно если перед ним «просто настроение»! Оно адресуется прямо к сердцу, впитывается незаметно, воспринимается без усилий. Никакой декларативности, никакой преднамеренности в пропаганде определенного душевного строя.

Тем сильнее пропаганда! Тем выше ответственность!

Вот почему не может быть безразличным такой факт: нынче что ни радиоредактор или оператор телевидения — то композитор. Как говорится, «ему бы что-нибудь попроще, а он циркачку полюбил». Песню-циркачку-канатоходку.

Мера ответственности за тему особенно высока, когда высока сама тема. Например, война. Вот во втором номере «Кругозора» за этот год показательная пластинка: Юрий Визбор поет военную «Баксанскую».

...В августе 1942 года егерь из дивизии «Эдельвейс» укрепил на Эльбрусе фашистский флаг. Через полгода наши бойцы сорвали его и нашли на площадке гранату с вложенной вместо чеки запиской. То был след советских разведчиков. Так родилась песня:

Помнишь гранату и записку в ней
На скалистом гребне для грядущих дней?

Визбор поет эти слова на мотив довоенной лирической песни Б. Терентьева (к сожалению, его авторство в данном номере «Кругозора» не оговорено). Может быть, именно так ее пели героические наши ребята 26 лет назад. Может быть, не нашлось среди них человека, который придумал бы новую мелодию, а скорей всего — было им просто не до того. Да и какое это тогда имело значение!

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Прим. 1

Прим. 2

Содержание