Если брать советских музыкантов, то противной точки зрения придерживаются единицы. Они, однако, воинственны, пытаются узурпировать внимание молодежи, ничуть не заботясь об искореженных творческих судьбах молодых людей, направляя их в поисках «музыкальной истины» как раз в те лабиринты, которые от этих истин напрочь уводят. Молодежь пугают незнанием премудростей «авангарда» и сулят ей золотые россыпи композиционно-технических находок, если она эти премудрости познает. Это — вымысел, оборачивающийся драмой для доверчивых. Знать, конечно, следует, тем более, что все мы помним житейскую мудрость о сладости запретного плода. Но знать — это еще не значит признавать то, что неприемлемо для нашей культуры, а тем более его пропагандировать. Иного добиваются наши воссоздатели «авангардных» мифов. Они требуют и признания, и поддержки, и пропаганды. Притом не всегда безуспешно. Вот пример: афиши Ленинградской филармонии — крупнейшей в стране! — вдруг запестрели именами известных и малоизвестных композиторов различных западных модерных направлений. Появились в программах и сочинения их последователей. Дело поставлено не без основательности. Пропагандист додекафонной, пуантилистской и прочей «авангардистской» музыки дирижер И. Блажков посвятил ей не только дирижерскую палочку, но и перо. Он автор апологетических, слащаво восторженных аннотаций к собственным «авангардистским» программам.

Я привел один, но, к огорчению, не единственный пример подыгрывания дурной моде. Жаль, что это произошло даже в такой первоклассной концертной организации, как ленинградская.

Хочу подчеркнуть, что государственные органы культуры будут отвергать напористые попытки поклонников «авангардизма» прорваться на широкую концертную эстраду, занять там постоянное место. Никто не намерен ни организационно, ни материально поддерживать худосочные подражания «авангардизму», его декадентским эстетическим нормам и технологическим регламентам, его антисоциальности.

Для прослушивания и обсуждения спорных сочинений есть творческие союзы, которые и призваны решать, что достойно внимания открытой аудитории, а что следует послушать и обсудить только в профессиональной среде.

Эксперимент — дело тонкое, творческое. Любой, самый смелый эксперимент будет поддержан, если он воодушевлен высокой идеей, намерением нести людям действительно новое. Новое содержание, новую образность в раскрытии идей, характеров, новых пластов жизни. Но эксперимент немыслим как самоцель, как некий «звуковой опыт», он бесплоден в отрыве от признания многими. У художника должно быть мужество оценить свой поиск с позиций общественного результата. К сожалению, это не всегда бывает. И когда нам говорят: осторожно, эксперимент! — с неменьшим основанием мы отвечаем: осторожно, искусство!

Несколько соображений об эстраде, где свои проблемы, свои печали и горести. Есть, конечно, и свои радости. Это — блистательное искусство А. Райкина, вновь так молодо засверкавшее в последнем представлении «Семафор»; это несколько удачных тематических программ и обозрений, где нашла свое место хорошая эстрадная музыка. Лучшие традиции исполнения советской песни живут в творчестве Э. Хиля, И. Кобзона, оперных певцов Ю. Гуляева, Г. Отса, Д. Гнатюка и некоторых других талантливых артистов.

И все же многое из того, что происходит сегодня в области эстрадного искусства, вызывает серьезную тревогу. Программы тысяч и десятков тысяч эстрадных концертов, радио- и телепрограмм засорены всякого рода подражаниями так называемой «музыке развлечений» Запада. Понастоящему хорошие песни последних лет тонут в потоке назойливого песенного стандарта, мещанской приторной слащавости. Эти опусы идут в сопровождении инструментальных ансамблей, которых за последнее время появилось бесчисленное множество (в одном Москонцерте их свыше шестидесяти!) и которые манерой исполнения, стилем похожи друг на друга, как близнецы.

Концертные организации упустили контроль за репертуаром. Вот одна из гастрольных программ певицы Москонцерта Л. Мондрус. Второе отделение — букет мещанства: Росен — «Не думай обо мне», Дитц — «Любовь по почте», Донаго — «Когда я говорю о любви» и прочее.

Примитивные, похожие друг на друга песенки исполняются в стандартной и примитивной манере. Но для пропаганды песенной «шелухи» большего и не нужно. Есть несколько приемов и штампованных поз, несколько способов подачи текста в микрофон. Скопировать их — нехитрое дело.

Ныне эстрадные певцы растут как грибы. Среди них считанное число профессионалов. Далее нельзя мириться с тем, что профессиональных эстрадных певцов не готовит ни одно учебное заведение. Однако нельзя снимать ответственности и с руководителей филармоний, которые с удивительной легкостью пускают в большую концертную жизнь лиц, не имеющих на то оснований. Привлеченные в срочном порядке для пополнения группы или бригады, эти люди затем приживаются в концертной организации и, более того, становятся там основными исполнителями.

Изрядно запутан вопрос и о пропаганде инструментальной легкой музыки. Сейчас в стране работают коллективы двух типов: крупные эстрадные оркестры, существующие во всех республиках и действующие постоянно, и множество мелких

ансамблей, выступающих то как аккомпаниаторы, то самостоятельно. Таких импровизационных ансамблей и оркестров расплодилось великое множество. Союзы композиторов, органы культуры слабо воздействуют на эту сферу концертной жизни. Нет, в частности, ясных критериев в оценке инструментальных сочинений, предназначенных для эстрады. Здесь сильно сказывается воздействие современного зарубежного джаза. Нагромождение бесцельно варьируемых музыкальных тем, искажение популярных мелодий, оглушающий звуковой напор или бессмысленная монотония — вот качества, характерные для многих подражательных опусов.

Последнее время у нас в стране регулярно проходят фестивали джазов. Их устраивают различные организации, в том числе комсомол. Но что же звучит на этих состязаниях? Вот программа третьего куйбышевского джаз-фестиваля «Весна-68» с участием исполнителей из многих городов. В нее вошли «Нежность» А. Пахмутовой, «Песня о встречном» Д. Шостаковича, «Полюшко-поле» Л. Книппера, конечно в соответствующих обработках, порой делающих песню неузнаваемой. Далее же идет подражательная пошлятина или пошлятина, так сказать, первозданная: «Пессимизм» Р. Садыкова, «Любимый Стокгольм» Д. Джонса, «Виски без содовой» и «Бэмша-свинг» Т. Монка, «Купите мою любовь» Мик-Карти, «Послеобеденное время в Берлине» К. Ленча и и т. д. и т. п. Дело даже не в названиях; общая атмосфера этого мероприятия свидетельствовала о старании его организаторов быть похожими на некий заокеанский идеал. А ведь фестиваль был посвящен 50-летию комсомола.

Традицией последнего времени стали концерты эстрадных певцов в превосходно выстроенных Дворцах спорта, киноконцертных залах, на стадионах. На таких концертах, однако, нередко царит атмосфера неуважения к искусству. Именно здесь пышным цветом распускается песенная «шелуха», заражающая ту часть публики, музыкальные вкусы которой невзыскательны. Ну какое же это «искусство — народу»!

Картина нашей концертной практики будет неполной, если не упомянуть о так называемых «бардах», чьи выступления также проходят во Дворцах спорта, клубах студентов и ученых.

Здесь не место подробной оценке творчества самодеятельных певцов. В нем есть и подлинно талантливое, есть хорошая лирика, мужественность, остроумие. Но, как верно писала «Комсомольская правда» в статье «Что за песней?» (16 июля 1968 года), поток песенного любительства — явление довольно пестрое. Часть песен по праву входит в быт молодежи, подхватывается профессиональными исполнителями. Другая — остается песнями для себя, не претендуя на выход за пределы того круга людей, которые сочиняют их «между делом» для студенческих капустников, туристических походов и т. д.

Есть, однако, и такие «опусы», что сочиняются и исполняются с опасной претензией на нечто большее: на «потрясение душ» незрелых отроков внушением им бессмыслицы жизни, и не жизни даже — люмпенской «житухи»! Что чаще поется на собраниях «бардов» «с именем», какие песни записываются любителями дешевой музыкальной фронды на пленки и пластинки, которые сбываются затем спекулянтами, промышляющими этим товаром, по три рубля за штуку? Мутная дребедень про Нинку-наводчицу, про халяву рыжую да про равнодушных ко всему живому типов, один из которых сетует: «...рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую...», другой считает, что лучше «...лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать», третий, ломаясь, вопрошает: «То ли броситься в поэзию, то ли сразу в желтый дом?..» Под стать словам и музыка, представляющая собой перепевы блатного и полублатного «фольклора» под убогий гитарный «чёс»...

Выходит подчас на сцену неопрятно одетый, немытый и нестриженный «правдолюбец» и, перебирая струны, гнусавым говорком излагает:

А я чешу, чешу ногу и
начесаться не могу.
В ГУМ «Спидолы» завезли,
в ЦУМ «болонью» привезли,
А мандарин не привезли, а
греки греков извели (!!!),
А я чешу, чешу ногу,
Себе чешу, чешу ногу, тебе
чешу, чешу ногу
И вам чешу, чешу ногу,
а начесаться не могу...

Как тут не согласиться с новосибирским журналистом Н. Мейсаком, который, процитировав в своей статье «Песня — это оружие» («Вечерний Новосибирск», 18 апреля 1968 года) слова этой «музыкальной почесушки», справедливо заметил: «В баньку бы сбегать перед концертом!» Чтоб не чесаться под гитару на сцене. И хоть бы раз в неделю читать газеты и слушать радио.

Последнее пожелание высказано в связи с тем, что не так уж безобидно это фиглярство, это зарифмованное равнодушие ко всему происходящему в мире, хотя иные и говорят: это же шутка!

«Пошутить» под гитарное треньканье любит А. Галич, в прошлом журналист и драматург, автор популярной пьесы, а ныне великовозрастный, за пятьдесят, «бард» и «менестрель», который начинает «контакты» с публикой жеманным признанием: «Я люблю сочинять песни от лица идиотов».

Нечто подобное мы уже слышали из уст некоего шустрого композитора, который, возводя вредную песенную макулатуру в ранг духовной пищи,