Выпуск № 3 (352) | 1968 - страница 65

сать роли, и тогда я доказал бы миру, что я актер.

Мне рассказывали, что однажды великий Коклен, бывший в свое время кумиром «Комеди франсез», предложил пари, что заставит зал аплодировать именно в тот момент, когда он того пожелает, во время длинной тирады, которая до сих пор еще ни разу не вызывала ни малейшего восторга. Речь шла о самом бесцветном отрывке, длинном наборе фраз, и трудно было даже вообразить, как сможет столь жалкий текст вызвать хоть какие-нибудь аплодисменты. Пари было заключено.

Коклен начал с того, что благодаря своему столь самобытному таланту завладел вниманием публики, сыграл на нюансах, покорил присутствующих обаянием и умением подать себя, чтобы за несколько мгновений до условленного момента воодушевиться и дать научно подготовленный залп.

Бесцветная реплика была встречена громом аплодисментов, проделка удалась, и публика ее не раскусила. Коклен выиграл пари и доказал, что являлся не только величайшим актером своего поколения, но и величайшим плутом...

И все-таки меня это не совсем устраивает, и подобные смелые выходки не принесли бы мне радости.

Я могу чувствовать себя на сцене непринужденно и быть естественным лишь тогда, когда говорю, пою или делаю вещи, которые одобряю, которые совпадают с моим видением мира...

Один выдающийся художник, которого я однажды спросил, как это у него все так хорошо идет, ответил мне: «Да как же может идти иначе? Я получаю удовольствие, занимаясь любимым делом, а мне за это еще и платят».

То же самое происходило всю мою жизнь. Она — история любви: я приношу ей самую торжественную клятву верности.

С того дня, когда мать позволила мне покинуть мастерскую гравера по металлу, чтобы попытаться стать профессиональным певцом, жизнь стала для меня вереницей услад и вознаграждений.

Разочарования, провалы, огорчения каждый раз отходили на задний план перед новой лаской каждой новой моей работы.

Я тренировал себя, набирал сил, чтобы довести до публики самое лучшее, самое теплое, на что я способен, в обмен на еще немножко ободрения, еще немножко дружеских чувств с ее стороны. Моя жизнь прошла перед ней, для нее, с помощью ее. Мое возвращение в тень всякий раз служило лишь тому, что я готовился служить ей еще, всегда.

Всегда?

Да, до тех пор, пока я смогу выступать; потому что я должен проникнуться сознанием, что больше не существую, когда время прикажет перестать доказывать обратное.

Тогда речь пойдет о том, чтобы послушать голос совести и не требовать невозможного у достигшей предела, до конца исчерпанной доброй воли. Но до той поры, публика, любовь моя, друг мой, позволь мне приносить к твоим ногам всякий раз, когда я считаю это стоящим, мою работу; для меня это такая радость, такая честь. Благодарю.

Еще один благотворительный концерт, организованный моей приятельницей Розеттой Рен, принес нам около 1 500 000 франков для раздачи Руководящему комитету Общества писателей и композиторов, бедным детям, престарелым Менильмонтана и пяти-шести собратьям — старым актерам, оканчивающим свою жизнь в нищете. Этот вечер «У Максима» прошел в трогательной атмосфере доброго настроения, великодушия и нежности.

Жизнь становится день ото дня труднее, и отношения, казавшиеся дружескими, причиняют боль вскрывшейся подоплекой.

Утром близкие приятели, к вечеру враги. Учитывается только непосредственная выгода. Прежде всего выжить. Удар в диафрагму, главное — не свалиться. Я размышлял над этим прошлым утром на Монмартре, страдая от разочарования, когда из окна такси высунулась добродушная физиономия старого парижского шофера и, улыбаясь во весь рот, сказала: «Мое почтенье, месье Морис».

Я поблагодарил жестом, и в горле у меня вдруг что-то сжалось.

Побывал в театре на Елисейских полях, где слушал концерт американского джаза. Лучшие оркестранты наших дней, включая трубача Дизи Гиллеспи и негритянскую певицу Эллу Фицжеральд, выступили перед залом, заполненным в подавляющем большинстве юными студентами, запасшимися свистками, дудочками и другими приспособлениями для создавания шума. Бесспорны большие достоинства джазовой музыки, исполняемой современными музыкантами со всем присущим им талантом и во всю молодую силу перед публикой. Да, перед публикой. Но какой? Нынешняя — та, которая идет на эти концерты, определенно переживает кризис. Такое впечатление, что эта публика — дикие звери, рычащие от радости и готовые тут же сожрать музыканта, если он посчитает нужным замедлить темп.

Обстановка кеча, проходящего под аккомпанемент пронзительных звуков. Молодые ребята в состоянии такого перевозбуждения становятся воинственными и злыми.

Атмосфера ада, разжигаемая сорвавшимися с цепи бесенятами.

И я задаюсь вопросом, что чувствуют в глубине души эти поразительные музыканты, чья способность околдовывать «свою» публику порой не спасает от унижений и оскорблений, злобных дикостей, разожженных их собственным исполнением.

Элла Фицжеральд заявляет о себе как признанная королева джаза, но вызывает в памяти звучание голоса и строгость стиля Мариан Андерсон, заслуживающей десятикратного уважения.

Жильбер Беко вносит в сегодняшний мюзик-холл неоспоримый вклад. Другие певцы представляли свое время. Беко представляет 1955 год. Он поет с пылом. Песни, ритмы кипят в нем. Он извергает синкопы. Он преисполнен радости, горести, печали. Вдохновленный модными американскими певцами, он озарен талантом.

Чтобы достичь вершины, ему хватило года.

Продержится ли он там?

Желаю ему этого и считаю его славным малым.

Два с половиной часа полета, и мы в Лондоне. Забастовка газетчиков вот уже две недели лишает англичан новостей. Чтобы известить публику о новых спектаклях, приходится прибегать к хитрым приемам. Это страшная помеха моему завтрашнему дебюту в театре «Палас», где я выступаю вслед за блистательным Антонио.

Я присутствовал на его последнем выступлении, и заслуженный успех его и всей труппы молодых «вибрирующих» танцоров привел меня в восхищение.

Антонио удивительно хорош со своей нервной манерой исполнения во вкусе современной молодежи. Этот сверхтемпераментный танцор с умопомрачительно эффектным отстукиванием каблуков соединяет в себе неудержимо наступательные силы самых громких из певцов-крикунов, танцоров, музыкантов джаза.

На что буду похож после него, такого молодого и торжествующего победу, я, я в мои шестьдесят семь, один с очень скромным Фрэдом Фридом за роялем и, к довершению всего, без газетных объявлений?

...Мне страшно.

«Месье Шевалье, через пять минут ваш выход».

Ты сбиваешь себя с толку, не равняйся на других. Оставайся самим собой, со своим стилем, своей традицией и старайся быть чуточку лучше — каждый вечер, неутомимо, — этого достаточно.

Тебе пора на сцену.

Гром аплодисментов. Волна за волной. Им нет конца. Наконец тишина восстанавливается. С галерки женский голос выкрикивает на лондонском просторечье: «Welcome to London, Maurice!»²— и аплодисменты возобновляются. Господи, какой хороший почин! Пока они хлопают в ладоши, я представляю себе, как, вернувшись с войны 1914–1918 годов, здесь, на этой сцене театра «Палас», я впервые выступал перед лондонской публикой на английском языке. В те дни ее кумиром был молодой американский актер Элси Дженис; тут выступал и Стенли Люпино — один из лучших комических актеров династии Люпино, а я принимал участие в концерте в качестве начинающего эстрадного певца.

Прошло тридцать семь лет. С сегодняшнего вечера целый месяц я один буду исполнять всю

_________

²С приездом в Лондон, Морис! (англ.).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание