Совсем иной облик имеет вторая часть песни. В тексте нет элементов сюжетности. Его содержание — хвалебное величание. Однако Рахманинов по-своему трактует смысл текста: исчезает прежний мягкий «рублевский» колорит, главенствующий во многих предыдущих эпизодах. На смену ему приходят сумрачные, тревожные тона. Мелодия сочинена на основе интонаций знаменного напева и изложена в виде хорового речитатива. Грузная, но подвижная аккордовая тема угрожающе поднимается из низкого регистра и растет, захватывая все группы хора. Она полна могучей, стихийной и грозной силы. В воображении невольно встают суровые и драматичные образы фресок Феофана Грека. Именно эта тема была много лет спустя введена композитором в финал «Симфонических танцев», где приобрела законченный фатально-трагический облик.

Асафьев назвал «Всенощное бдение» хоровым эпосом. Это определение рахманиновского цикла чрезвычайно меткое.

Приведенные примеры говорят о глубине жизненного содержания, о реалистическом методе композитора, убедительно проявившемся в музыке «Всенощной» и «Литургии». Церковные черты являются лишь элементами внешней формы. Характерно, что представители духовенства, отдавая должное музыкальным красотам этих сочинений Рахманинова, находили их слишком светскими. Один из таких отзывов о «Литургии» приведен в воспоминаниях о Рахманинове А. Трубниковой: «Музыка действительно замечательная, даже слишком красивая, но при такой музыке молиться трудно. Не церковная».⁵ Примечательно и то, что в течение многих лет «Всенощная» не допускалась церковными властями для использования во время службы.

Бесспорно, произведения Рахманинова далеко выходят за рамки прикладной культовой музыки. Их художественный смысл — в творчески свободном претворении различных истоков русской национальной мелодики. В самом тематизме хоровых циклов Рахманинова (заимствованные темы нередко им перерабатываются), в голосоведении и полифонии, в поразительном своеобразии метроритмики, в ладогармоническом языке и в оригинальных приемах формообразования — во всем ощутима связь с русским фольклором. Все это характеризует хоровые циклы как яркие, художественно ценные явления русского национального искусства.

ИЗ МЕМУАРОВ

М. А. Чехов

Иногда душа вспоминает об ушедшем большом человеке в простых, незатейливых образах: слово, взгляд, короткая встреча, минута молчания, улыбка. Душа любит такие моменты. Они не умаляют величия ушедшего, напротив, делают его образ живым и близким, как прежде.

Вот несколько таких моментов (как я их вижу теперь) из немногих встреч моих с Сергеем Васильевичем.

Летом тридцать первого года Сергей Васильевич жил в Клерфонтене во Франции. Прекрасная вилла, большая, белая, в два этажа. Там он отдыхал, гулял и работал. Иногда его посещали друзья. Приехал Шаляпин. Сергей Васильевич сиял — Федора Ивановича он любил горячо.

Гуляли по саду, оба высокие, грациозные (каждый по-своему) и говорили: Федор Иванович — громче, Сергей Васильевич — потише. Федор Иванович смешил. Хитро поднимая правую бровь, Сергей Васильевич косился на друга и смеялся с охотой. Задаст вопрос, подзадорит рассказчика, тот ответит остротой, и Сергей Васильевич снова тихонько смеется, дымя папироской. Посидели у пруда. Вернулись в большой кабинет.

— Федя, пожалуйста... — начал было Сергей Васильевич, слегка растягивая слова. Но Федор Иванович уже догадался и наотрез отказался: и не может, и голос сегодня не... очень, да и вообще... нет, не буду. И вдруг согласился.

Сергей Васильевич сел за рояль, взял два-три аккорда, и, пока Федя пел, Сергей Васильевич, сияющий, радостный, такой молодой, задорный, заглядывал быстро то на того, то на другого из нас, как будто фокус показывал. Кончили. Сергей Васильевич хохотал, похлопывая Федю по мощному плечику, а в глазах я заметил слезинки.

_________

Воспоминания М. А. Чехова, выдающегося актера и режиссера, в прошлом артиста Московского Художественного театра, затем руководителя МХАТа 2-го, С. Л. Бертенсона, библиографа, в прошлом секретаря дирекции, заведующего труппой Московского Художественного театра, и художника М. В. Добужинского опубликованы в сборнике «Памяти С. В. Рахманинова», изданном С. А. Сатиной в Нью-Йорке в 1946 году под редакцией М. В. Добужинского.

Примечания к публикуемым воспоминаниям — З. А. Апетян.

⁵ «Воспоминания о Рахманинове», т. I. М., Музгиз, 1961, стр. 142.

По утрам Сергей Васильевич подолгу работал у себя в кабинете. Слышались упражнения, сначала попроще, потом все сложней и сложней. После работы Сергей Васильевич выходил на балкон. Лицо его было серьезно и строго (как на концертах).

Если в саду, за деревьями, он видел играющих в теннис — шел к площадке, садился уютно у средней черты и, закурив папироску, с легкой улыбкой ждал... когда я «промажу». Я смущался и «мазал». Он тихонько кивал головой и тоном, в котором звучало «я так и знал», говорил:

— Дд-а, не важно...

Мне посчастливилось — сделав хороший удар, я обернулся к нему и сказал:

— Нормально!

Сергей Васильевич это словцо подхватил и громко кричал мне: «Нормально!..» — всякий раз, когда я «промазывал».

Я думал в Париже открыть свой театр. В спектакли хотел внести музыку, но не был уверен, как это сделать. Что для этого лучше поставить? Пришел за советом к Сергею Васильевичу.

— Вы знаете, музыка в драме, — сказал он, — если она не оправдана — нехорошо. Вы сделайте вот что: покажите на сцене жизнь композитора. Известного. И пусть он тут же, при нас, сочинит одну из вещей, хорошо нам знакомых, — увидите, какой будет чудесный эффект!

Сергей Васильевич собирался проехаться за город. День был ясный и теплый. Помогая ему одеваться, прислуга сказала:

— Наталья Александровна¹ велели галоши надеть. (Натальи Александровны не было дома.)
— Галоши? Гм... Ну, давайте галоши. Да где же они?

Прислуга достала галоши и неосторожно обмолвилась:

— Наталья Александровна сказали: «Может наденут».
— Ах, «может»! Ну так не надо!

И уехал в теплом пальто без галош.

Все снова и снова мог слушать Сергей Васильевич рассказы о Станиславском, о курьезах, случавшихся с ним, о его странностях, забывчивости, о его оговорках на сцене и в жизни, и, сколько бы раз А. М. Тамиров или я не повторяли ему все те же истории, он смеялся и, отирая слезы, просил:

— Ну еще что-нибудь! А вот это, как было? А помните, вы говорили, как он...

И смеялся заранее. Насмеявшись, вздыхал и, с печалью глядя в пространство, говорил с расстановкой:

— Какой это был человек!

И в эти минуты глаза его становились похожими на глаза Станиславского — так ясно он видел его и так сильно любил.

Сергей Васильевич ехал однажды к Е. И. Сомову²из Нью-Йорка в Риджфильд. Я ехал туда же. Сергей Васильевич предложил мне отправиться с ним. По дороге, пока он правил (внимательно и аккуратно), я, использовав счастливый для себя случай, задал ему ряд вопросов о том, как следует ставить оперу? (Я готовился к постановке «Сорочинской ярмарки» в Нью-Йорке). Он отвечал терпеливо, ясно и открыл мне много важных секретов. Объяснил, в чем тайна игры актера-певца. Растолковал технику творчества «Феди» (Шаляпина). Говорил о возможных ошибках режиссера, из драмы пришедшего в оперу, и о том, как их избежать. Разъяснил, что можно и чего нельзя требовать (в смысле игры) от актера поющего. Как сделать, чтобы певец («вот как Федя») не смотрел без нужды на дирижера. Что дирижер вправе требовать от режиссера и от чего он может легко отказаться. Что значит двигаться в ритме и что значит — в метре. Словом, теоретически он в течение часа с минутами поставил всю оперу. (О цели вопросов моих он не знал.) По приезде в Риджфильд он услышал от Сомова:

— Михаил Александрович собирается оперу ставить.

Сергей Васильевич усмехнулся:

— Ну, хитер! Всю дорогу вопросами мучил меня, а для чего — не сказал!

После премьеры он очень хвалил постановку, забыв, что она — отчасти его.

...Заговорили о русских писателях:

— Вы-то кого больше любите, Достоевского или Толстого? — спросил он меня.
— Достоевского.

Сергей Васильевич как-то вдруг взглянул на меня, не то с испугом, не то с сожалением, даже с болью.

— Быть не может!

Этот взгляд поразил меня. Но, перечтя «Войну и мир» и «Анну Каренину», я понял значение его взгляда. Понял и в душе поблагодарил Сергея Васильевича.

_________

¹ Рахманинова Н. А. (урожд. Сатина, 1877–1951) — жена С. В. Рахманинова.

² Сомов Евгений Иванович (1881–1962) — инженер, секретарь С. В. Рахманинова.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ИЗ МЕМУАРОВ

Содержание