Лист и Рахманинов, а также Шопен. Особо заметную роль в репертуаре пианиста занимают мало знакомые широкой публике сочинения. Так, например, Коган интенсивно исполняет произведения клавесинистов XVII и XVIII веков, старинную русскую музыку Бортнянского, Ласковоского, Глинки, сочинения Бузони, а также некоторые из редко попадающих на концертную эстраду сочинений русских советских композиторов. Например: цикл «Магниты» Л. Половинкина, «Бурре»» М. Фролова, пьесы В. Дешевова, В. Желобинского, Е. Светланова, В. Белого («Миниатюры на башкирские темы»), Ф. Витачека, Якубова, А. Клумова.

В программах Когана множество произведений композиторов наших братских республик: Украины — Л. Ревуцкого и Ф. Козицкого; Татарии — A. Лемана и Н. Жиганова; Армении — Г. Чеботарян; Азербайджана — Э. Назировой; Башкирии — А. Ключарева; пьесы Э. Каппа и Р. Лагидзе... Какой прекрасный пример репертуарной пытливости, в особенности для молодежи!

Центром рецензируемого концерта явилась соната Бетховена соч. 111. Трактовка — ее плод глубоких раздумий, как говорил Станиславский, плод многолетнего интенсивного «вчувствования» в ее образы и философско-эстетический замысел. Коган подчеркивает в сонате черты романтизма, раскрывает в полную силу то новое, что появляется в творчестве Бетховена последних лет; кажется, что наибольший интерес вызывает у пианиста все необычное и даже нетипичное для Бетховена эпохи «Бури и натиска».

Сообразно такой концепции — и детали исполнения: вступление остро, взрывчато, контуры резки. Это не фреска — скорее гравюра. Переход в Allegro — прорыв плотины. В основе образа — стремительность, волевые нагнетания (темы будто яростно «преследуют» друг друга). Полифоническая разработка — лишь интермеццо (неизменное piano) перед возвратом к страстности репризы.

Контраст между частями сонаты у Когана обострен. Темп Ариетты подчеркнуто созерцателен, тема неизменно сохраняет певучесть, но в каждой вариации тщательно разработана и детализирована своя шкала нюансов. Стремление пианиста строго выдерживать удвоения и утроения темпа парадоксально создало «обратную впечатляемость», ощущение крайне свободного, чисто романтического ритма (своего рода «шуманизации» ритмической линии). Разрыв между регистрами был исполнительски подчеркнут, а звуковое истаивание в завершении создавало полную иллюзию «увода» в созерцательный пантеизм.

Из крупных сочинений, кроме бетховенской сонаты, исполнялась чакона Баха — Бузони, а затем следовало множество миниатюр, большинство из которых мы давно не слыхали. Интерпретация чаконы оставила глубокое впечатление. Пианист сумел передать специфику органного звучания фортепиано, создав с помощью левой педали и «плоскостной» динамики иллюзию использования различных мануалов. Произведение прозвучало компактно, целостно и притом на весьма высоком виртуозном уровне (особенно в части октавных эпизодов).

Среди миниатюр неизгладимое впечатление оставили пьесы XVIII века — «Воздыхающая » Дандрие и «Жига» Брауна, а также «Двойник» Шуберта — Листа.

С большим интересом были прослушаны «Траурный марш» Вагнера — Бузони, «Еврейская мелодия» Равеля — Зилоти, «Вальс» Ф. Пуленка, «Толкачики» А. Клумова — все эти пьесы исполнялись ярко, со вкусом. Относительно «Странствия» Шуберта в транскрипции Годовского хочется отметить, что, пожалуй, листовская транскрипция ближе к оригиналу.

Концерт Г. Когана показал, что этот старший по возрасту мастер советского пианизма находится в хорошей артистической форме, и большой интерес, проявленный к его выступлению, вполне оправдан.

В. Дельсон

Из дневника концертной жизни

2 октября, Малый зал консерватории

Вот уже десятый год выступают Семен Снитковский и Элеонора Иосиович.

Молодых музыкантов отличает завидная творческая инициативность. Ежегодно они показывают две-три новые программы. И в них всегда что-то примечательное, впервые исполняющееся. Мы были свидетелями ряда таких премьер: Второй рапсодии Б. Бартока и сонатины Ю. Левитина, концертной фантазии Рене Дриэзена.

Новая программа, прозвучавшая 2 октября в Малом зале консерватории, весьма показательна. Тартини, Брамс, Дебюсси, Равель, Стравинский, Щедрин и, конечно, новинки современной музыки — соната Вилла-Лобоса (первое исполнение в СССР), рондо Тамберга (первое исполнение в Москве). Этот разнообразный репертуар сочетался с интересной исполнительской трактовкой. Главное же — скрипача и пианистку объединяет общее видение поставленных задач, и слушатели это ощущают.

Пожалуй, основное, что отличает исполнительский стиль ансамбля,— это лиричность высказывания, проявляющаяся в очень разных аспектах.

Скрипач буквально «спел» от начала до конца сонату Тартини. Даже скерцозные эпизоды показались созданными для точного, рельефного выпевания.

Третью ре-минорную сонату все мы привыкли считать наиболее драматичной. В интерпретации Снитковского и Иосиович соната показалась более интим-

ной, сердечной. Не только вторая ее часть, но и третья, где проявилось меньше мрачной скерцозности, чем обычно чувствуешь здесь у Брамса, и гораздо больше простой, глубокой грусти. С нотками затаенной душевной боли прозвучала декламационая середина, словно сотканная из живых человеческих слов.

Центром сонаты исполнители сделали финал, где взрывчатая энергия нашла естественный выход. Может быть, устремленность к этому романтическому взрыву и сопутствующее ей желание сохранить бушующую силу для конца сонаты и определила ту сдержанность, с которой исполнители трактовали Брамса в первых частях цикла?!

Свое видение музыки ощущалось и в исполнении великих французов. Голубые танцовщицы Дега ожили в нежной призрачности «Вальса» Дебюсси.

Оригинально прозвучала и «Цыганка» Равеля. Эту замечательную пьесу нередко играют довольно «жирно» в стиле «Цыганских напевов» Сарасате, стремясь, по-видимому, обнажить «цыганские страсти», совершенно несвойственные сочинениям Равеля.

Снитковский и Иосиович идут по иному пути. Отказавшись от форсировки звука, они сохраняют «неприкосновенность» Равеля. И равелевская «Цыганка» обретает у Снитковского объективно присущие ей черты — импрессионистическую тонкость, изящество, даже хрупкость. Слух привлекает тембровая многоликость, созданная исполнителями. Где-то в начале «Цыганки» звучание скрипки и фортепиано словно арфа, а потом как будто слышится свирельный наигрыш.

...«Русская песня» И. Стравинского. Заунывная деревенская гармошка... И скрипач уподобляется народному музыканту. В частности, в предпоследнем проведении темы Снитковский играет белым звуком (без вибрации) — эффект, точно ассоциирующийся со старинным деревенским музицированием.

Великолепно прозвучала изумительная в своем остроумии пьеса Р. Щедрина «Я играю на балалайке» (Снитковский переложил для скрипки ряд номеров из щедринского «Конька-горбунка», в том числе и «Балалайку»). Слушая эту потешную и озорную пьесу, трудно было представить себе, каким образом достигает исполнитель точного, почти буквального приближения к тембру балалайки, к манере ее звуковедения. И только знакомство с нотным текстом дает частичную разгадку: скрипач применяет комбинированное pizzicato (пальцем правой руки вверх и вниз с одновременным щипком левой руки). Этот штрих, изобретенный специально для пьесы Щедрина, оказался как нельзя более кстати. Пьеса искрится юмором, поражает достоверностью тембровых красок.

В программе концерта, как мы уже сказали, москвичи услышали две новинки. Одна из них — рондо Тамберга. Стремительный, почти безостановочный бег современного perpetuum mobile «спотыкается» из-за нарочитой структурной асимметрии. Укротить метроритмическую «анархию», подчеркнуть хлесткие перебои в движении — задача исполнителя. Думается, что она удачно реализована Снитковским.

Вторая новинка концерта — соната Вилла-Лобоса — произведение стилистически не очень однородное. Во второй ее части автор «Бразильской бахианы» становится несколько эклектичным, теряет свое оригинальное лицо. Зато в начале цикла хорошо выявлена стихия южноамериканских ритмов. И здесь снова проявляется чуткость интерпретаторов, их способность конкретизировать образ тембрально. «Стеклянная» звучность скрипки ярко передает характер банджо. Фортепиано усиливает найденный скрипкой эффект подчеркнуто щипковым, сухим звуком, отбивающим ритм самбо.

Надо сказать, что Иосиович, как и ее партнер, отлично владеет секретом многотембровости. В частности, обращают на себя внимание разнообразные органные краски. Играя Тартини, пианистка создает многослойную органную звучность, которая помогает слушателю представить в своем воображении стройный готический собор. Во второй части ре-минорной сонаты Брамса пианистка хорошо включает глубокие басы (своего рода полуорган). И это полностью соответствует вдохновенной, гордой музыке.

*Ученик Д. Ойстраха и ученица С. Фейнберга составили настоящий ансамбль. Совершенствовать его — предстоящая задача.

В. Зак

16 октября, Концертный зал Института им. Гнесиных

Владимир Ланцман уже в ранней юности привлекал одним важным для музыканта качеством: с первых же звуков своей скрипки он «с головой окунался» в музыку, по-настоящему жил настроением исполняемого произведения. Эту же ocoбенность своего дарования скрипач продемонстрировал и на недавнем концерте в зале Института им. Гнесиных.

В исполнительской манере Ланцмана много внутреннего благородства и тепла. В его лирическом высказывании ней показного, наигранного, так как оно проистекает из внутренней скромности музыканта. «Скромной» была и сама программа, где, за исключением «Скерцо-тарантеллы» Венявского, не было бравурных концертных пьес, цель исполнения которых — «сорвать аплодисменты». А ведь Ланцман давно уже зарекомендовал себя как скрипач с превосходными техническими возможностями, и не воспользоваться ими, не продемонстрировать их в своем сольном концерте может только музыкант, который превыше всего ставит самую музыку, а не себя. Зато такая «невиртуозная» программа дала возможность развернуться Ланцману-лирику, Ланцману-поэту.

Интересно, что даже среди транскрипций фортепианных прелюдий Шостаковича были выбраны пять наименее известных и наименее эффектных пьес. Но какую разнообразную гамму чувств, искренних и полных, сумел донести до слушателей скрипач в этих по[неразборчиво] миниатюрах!

Не случайно и то, что среди всего обилия скрипичных сочинений Паганини в программу вошли Кантабиле и две сонатины — пьесы опять-таки менее виртуозные и к тому же редко исполняемые. Здесь во всей красоте развернулось «bel canto» Ланцмана, его тонкое, градуированное владение кантиленой.

Особенно привлекательно исполнил артист Шестую сонату Генделя, в которой он нашел убедительное равновесие между возвышенным созерцанием и лирической проникновенностью.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Из дневника концертной жизни

Содержание