Выпуск № 11 (336) | 1966 - страница 40

всей звучности, когда вдруг остаешься «совершенно одиноким», много труднее последовательно логичного, цельного исполнения сольной пьесы. Профессионализм и артистичность солиста оркестра в умении каждую секунду слышать всех и «за всех», «играть про себя» вместе со всеми и в нужный момент включать все эмоционально-динамические резервы для исполнения сольных эпизодов.

Показательно «Болеро» Равеля. Казалось бы, все просто. Каждый инструмент играет одно и то же. Включись вовремя, повтори уже звучавшую мелодию — и все будет хорошо. В действительности же каждый раз буквально физически ощущаешь «предвступительное» волнение солиста. Особенно волнуешься за фагот. Проводя свою тему, он достигает здесь предельно высокого регистра. Самые высокие звуки, кажется, находятся уже на грани «благополучия». Этот «звуковой барьер» взят еще не всеми фаготистами. Но для Попова он уже рабочий регистр. Конечно, позади каторжный труд. Кстати, Попов, как и В. Богорад — оба они лауреаты всесоюзного конкурса фаготистов в Ленинграде, — является «первопроходчиком» еще одного технического барьера. Он овладел таким виртуозным приемом, как двойное staccato, ранее считавшееся «невозможным» на фаготе. Именно это позволяет Валерию блестяще исполнять труднейшие произведения современной и классической музыки. Например, «Венгерскую фантазию» К. Вебера, или Концерт для фагота чешского композитора Иржи Пауэра (недавно великолепно записанный Поповым на пластинку), или входившие в обязательную программу международного конкурса в Будапеште в 1965 году (Попов завоевал там первую премию и по общему признанию был лучшим исполнителем Концерта Моцарта) такие сочинения, как Концертино Мароша, Сонату Винце, Пассакалию в стиле блюз Петровича и другие.

Необходимо отметить, что Попов — тонкий ансамблист. С его участием уже исполнены и записаны на магнитную ленту «Юмористическое скерцо» С. Прокофьева для четырех фаготов, Трио Бетховена, Квинтет Хиндемита, прекрасный Квинтет Ранки. Но молодому музыканту этого мало. Жажда нового, интересного, трудного непреоборима. В Будапеште Валерий приобрел восемнадцать партитур концертов для фагота Вивальди¹. Они «запущены» в работу, и два из них мы уже услышали в концертном исполнении. Творчество молодого артиста напряжено какой-то особой интенсивностью. Его бурной, творческой энергии можно позавидовать. Но порой можно и посочувствовать Валерию, видя его часто безуспешные попытки найти новые сочинения для фагота, особенно советских композиторов.

Ну что же, он, как и другие наши отличные инструменталисты — духовики, подождет. Его творческий путь, в сущности, только начинается. Впереди много испытаний. Главное же — твердо верится в большое будущее прекрасного фаготиста.

*

«Этот оркестр обладает исключительно талантливым литавристом, управляющим всей ритмической жизнью оркестра. Он поражает четкостью ритмов, фразировкой и нюансировкой...», — писал лондонский «Таймс» во время гастролей симфонического оркестра Московской филармонии в 1963 году.

Всякий раз, когда я слушаю «кондрашинцев», глаза невольно обращаются вглубь оркестра, туда, где расположены четыре сверкающих металлом котла. В их окружении стройная фигура человека в черно-белом, со смуглым восточным лицом и скрещенными руками на груди... Но вот они уже мелькают в резких, яростных и красивых движениях. Из «созерцающего мудреца» он вдруг преображается в нервного, пружинисто-подвижного волшебника. И неожиданно испытываешь странное ощущение, будто перед тобой рождается портрет: вдруг обрисовываются обычно невидимые черты глубокой сущности человека-артиста, его темперамент, его талант, его душа...

Я встречаюсь с ним в фойе Большого зала консерватории. Обычный, даже «незаметный», но чем-то очень приятный человек. Искренне удивляется. Потом с небольшим акцентом спрашивает: «Написать обо мне?»

_________

¹ Всего их тридцать четыре! Это ли не пример нашим композиторам! И здесь, может быть, нарушая и авторские обязанности «плавного повествования», я хочу горячо присоединиться к мнению Валерия, его педагога Терехина и еще очень и очень многих музыкантов. Слишком невнимательно, несерьезно, безынтересно относятся наши композиторы к созданию литературы для оркестровых инструментов. Как же иначе воспитывать современных инструменталистов, если не на оригинальной, по-настоящему художественной литературе?! Союзу композиторов надо когда-то подумать об этом, попробовать привлечь к этому делу хотя бы композиторскую молодежь. Создание самых разных (включая и ансамбли различного состава) сочинений для фагота, контрабаса, альта, валторны, тромбона, арфы и т. д. — это же отличная школа инструментоведения! А сколько еще «не открытых», оригинальных звукосочетаний, тембровых эффектов, не раскрытых возможностей этих инструментов! Только начни... только увлекись!

Э. Галоян

Как будто это не о нем говорил один из рецензентов зарубежной газеты как о музыканте «ошеломляюще виртуозном, стремительном и напористом».

Видимо, это и есть та привычная скромность, привычная «безвестность», присущая оркестрантам, рождаемая знанием того, что «они целиком зависят друг от друга и отдают весь свой талант на службу музыкальному коллективу, в котором каждый из них — всего лишь частица» (Мюнш). Да, каждый из музыкантов оркестра постепенно отвыкает в музыке ощущать себя «вольной индивидуальностью...».

Э. Галоян, воспитанник Ереванского музыкального училища и Государственного музыкально-педагогического института им. Гнесиных, — ударник, как говорится, «с пеленок». Еще будучи студентом училища, он совмещает учебу с работой в качестве литавриста в Государственном симфоническом оркестре Армянской филармонии. Правда, в период окончания института его «литавровая» карьера прерывается. Он выступает как солист-ксилофонист. В 1955 году вместе со своим товарищем и коллегой В. Снегиревым (дуэт ксилофонистов) он удостаивается диплома лауреата Варшавского фестиваля молодежи. Тот же «Таймс» тогда написал: «...Среди музыкантов — два ксилофониста Московской филармонии, Валентин Снегирев и Эдуард Галоян, достигшие чудес и блеска, удивляют многоцветной палитрой и динамикой...»

Затем следует еще два лауреатских звания на всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве в 1957 году и на всесоюзном конкурсе артистов эстрады в 1961 году. Яркие виртуозные данные солиста-ксилофониста, музыкальный талант приносили Галояну неизменный успех во время его многочисленных сольных гастролей за рубежом — в Польше, Венгрии, Англии и Франции, в Индии и Афганистане. Думаю, именно эта «сольная» деятельность во многом определила его теперешний артистический облик, его своеобразную исполнительскую манеру литавриста. Игра Галояна оставляет яркое впечатление как слуховое, так и зрительное. На него невозможно не обратить внимание. Редко когда так ощутимо бывает биение сердца исполнителя в живом пульсе музыки. Поза, движения, способы ударов — все в образном и ритмическом строе исполняемой музыки: глубокие и драматичные в Четвертой симфонии Шостаковича, они строги и сосредоточенны в Скрипичном концерте Бетховена. А вспомним, какие трагические вихри проносятся над литаврами в Девятой симфонии Малера!

В наших московских оркестрах есть и другие талантливые литавристы, у каждого свои преимущества, но темперамент Галояна — явление исключительное. Именно это, мне представляется, заставило известного музыкального рецензента Джекоба Сискинда (Канада) сделать в монреальской газете следующее заявление: «Оркестр Московской государственной филармонии может гордиться блистательным литавристом, подобного которому мне еще не приходилось слышать»

*

Я закончил эти этюды о музыкантах оркестра и подумал: не слишком ли хорошо, «розово» все в этих рассказах?

Перечитал, подумал и... простил себя.

Известный драматург А. Миллер в своей статье, опубликованной в «Литературной газете», рассуждая о значении информации в жизни современного общества, до афористичности метко сказал: «То, о чем не говорят, словно и вовсе не существует на свете. То, о чем сказано, существует».

К этому вряд ли есть необходимость что-либо добавлять.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Э. Галоян

*

Содержание