Выпуск № 11 (336) | 1966 - страница 22

танки, эти чудища войны. Грим камуфляжа и комья снега придавали им суровый, «рабочий» вид.

Я начал петь, участвовал в концертах для формирующихся на фронт частей, выступал в госпиталях, на призывных пунктах. В Куйбышеве Большой театр открыл свой новый сезон.

Но и в Москве остался кое-кто. Михаил Маркович Габович получил разрешение организовать работу филиала. Мы пришли на первое собрание не без волнения: сколько же нас? Оказалось, не так-то уж мало: вот горделивая, величественная фигура Обуховой, открыто-приветливое лицо Катульской, строгая Степанова, неизменно сдержанный Ханаев, всегда живой, темпераментный Головин, скромный Бурлак, кое-кто из балета: Бессмертнова, Руденко, Литавкина, Чичинадзе и ряд других артистов. Одним словом — труппа. Если и небольшая, то уж и не такая маленькая, чтобы с ней нельзя было работать. Составился и оркестр и хор.

В эти трудные дни мы буквально открыли в Габовиче незаменимого «фронтового» директора. Замечательный танцовщик, блестящий артист, он, как оказалось, обладал врожденным даром организатора и руководителя: был деликатен, дружелюбен, но непримирим в принципиальных вопросах. А ведь на его плечи легло все — и репертуар, и обеспечение художественного уровня спектаклей, и квартиры, и пайки, и питание, и дрова... И всем надо было помочь, и никого не обидеть, потому что каждый работал на своем месте, не считаясь ни со временем, ни с самочувствием. А сколько трудностей в это тяжелое время выпало на долю нашего славного старшего поколения: концерты, спектакли, выступления по радио, в госпиталях и т. д. Но я не припомню случая, чтобы «Севильский цирюльник», например, не пошел из-за болезни Катульской, чтобы «Травиата» сорвалась из-за Степановой или из-за недомогания не смогла бы принять участие в концерте Обухова...

Итак, 19 ноября, когда фронт находился всего в 30−40 километрах от столицы, мы открыли в филиале наш первый сезон большим концертом. Все имена были представлены в нем. Не скрою, что я собирался вскоре присоединиться к «куйбышевцам». Угнетали тревоги, темнота, холод, особенно лютый в ту зиму. Да и чувствовал себя неважно. Однако генерал Журавлев, командующий воздушной обороной Москвы, думал иначе. Встретившись со мной на одном из первых концертов, он сказал:

— Как хорошо, что вы остались! Сейчас так важно, чтобы театр работал, чтобы бойцы могли отдохнуть, послушать музыку перед тем, как идти бить фрицев.

И отсоветовал мне ехать в Куйбышев:

— Москвы немцам не видать, а вы здесь нужнее. — И я остался в Москве.

Вскоре «Севильским цирюльником» начались систематические спектакли филиала. Кроме оперы Россини, прошедшей наибольшее количество раз, с успехом исполнялись «Травиата», «Евгений Онегин», «Коппелия» и концертные программы.

Спектакли шли днем, начинаясь в полдень или в 2 часа дня. По вечерам в затемненной Москве передвигаться было весьма затруднительно, да и тревоги мешали. Транспорт не работал. Весь город, включая и улицу Горького, был завален снежными сугробами, среди которых вились узкие тропинки, проложенные редкими пешеходами. За весь путь от дома до театра встретишь, бывало, всего двух-трех человек... Казалось, город спит под мохнатым покровом зимы. Только солнце щедро светило по утрам, золотя морозную дымку тумана, да бодро похрустывал снег под валенками. Но театр был всегда полон, и настроение в зале стояло самое приподнятое, несмотря на то, что фронт был близко и воздушные тревоги объявлялись довольно часто. Как-то перед выходом на сцену я зашел в ложу и разговорился с генералом Журавлевым, который стал нашим постоянным посетителем. Разговор был прерван адъютантом, который, доложил, что фашисты предприняли очередной налет на Москву в количестве 40−50 самолетов. Как он сказал, атака была отражена, но двум «юнкерсам» все же удалось прорваться в пределы города. Генерал отменил «тревогу», но потребовал «поддать немцам жара». Я же пошел на сцену петь русские песни и романсы — и далее, «по требованию публики». Зрительный зал был заполнен фронтовиками в шинелях и валенках с автоматами. Видно, приехали в город всего на несколько часов перед боем. Поэтому я решил не исполнять грустной музыки вроде арии Ленского. Но зрители как раз это-то и просили: они хотели услышать свою любимую музыку, в том числе думку Ионтека из «Гальки», которую я тогда часто пел. Все принималось с энтузиазмом и благодарностью. Тот факт, что в Москве работает театр и поют известные артисты, действовал на бойцов, как они говорили сами, очень ободряюще.

Памятью об этих незабываемых днях остались письма с фронта и из госпиталей — от слушателей. Одно я даже вклеил в сборник романсов Чайковского...

Помню концерт на сборном пункте, кажется, в школе. Аудитория сплошь молодежная, многие еще в штатском: формируется новая часть из юношей призывного возраста. Все, конечно, просили, чтобы я пел Ленского. Потом на прощание мы снимались вместе с ними... И тяжело было сознавать, что эти мальчики, так смущенно трогательно просившие ис-

полнить любимые арии, через несколько дней, а может быть, и раньше станут солдатами... Многие ли из них доживут до победы?

Весь ноябрь сорок первого года проходил в напряженных боях. О них говорили скупые строки сводок Информбюро. Но точнее сводок рассказывали о боях зарницы, непрестанно вспыхивавшие на горизонте, и тяжелое гудение земли под ногами...

Навсегда запомнилось утро шестого декабря: торжественное заседание в вестибюле станции метро «Маяковская». И наконец, в декабре, кажется числа 12, радио заговорило голосом Левитана в неурочное время — часов в 10 вечера:

«Разгром фашистских войск под Москвой», — сказал репродуктор, а дальше пошли названия частей, освобожденных городов: Волоколамск, Дмитров, Яхрома.

Как по волшебству, в Москве сразу стало больше людей, а в 1943 году вернулся «домой» Большой театр, открывший свой московский сезон «Иваном Сусаниным».

Очень запомнился мне один концерт в 1944 году в Иванове. В антракте перед моим выступлением пришел товарищ из обкома и сообщил, что нашими войсками освобожден Минск. Меня попросили объявить об этом зрителям. Кажется, я еще ни разу так не волновался! Но зато какие овации выпали мне на долю, сколько просили «бисов»!

И так все шло хорошо. Настроение было бы великолепное, если б не беда, которая, как это часто случается, подкралась ко мне незаметно.

Не успел я в первую военную зиму спеть десятка два спектаклей и концертов, как у меня открылся активный процесс в правом легком. Вместо театра я очутился в больнице. Стоял ветреный и вьюжный февраль 1942 года. Через два месяца меня отправили на лечение в Елабугу, небольшой старинный городок на Каме, в двухстах километрах от Казани. Это родина знаменитого русского живописца Шишкина. Можно по-разному относиться к его полотнам (очень уж надоели невероятно размножившиеся их плохие репродукции). Но когда сам увидишь природу, перенесенную художником на холст, обязательно поймешь прелесть его живописи. И впрямь, только могучий сосновый бор, окружавший Елабугу, ее огромные лесные массивы могли родить его образы.

Чистый, смоляной воздух быстро помог мне почувствовать себя здоровым — в лесу пелось свободно, легко! Действительно, вернувшись в Москву, я весьма удачно выступил в «Риголетто». Но, увы, вскоре выяснилось, что процесс в легких не остановился. Мне сделали пневмоторакс и снова отправили за город, на этот раз недалеко, в «Сосны». Поначалу я не мог петь, задыхался: ведь работало только одно легкое. Но постепенно освоился и стал просить врачей позволить мне участвовать в спектаклях. Они отнеслись к моей затее очень недоверчиво, даже пришли послушать меня в спектакле — и тут же сдались, разрешив одно-два выступления в месяц. Однако я приспособился и пел по три, а то и больше спектаклей, так и выступал с пневмотораксом вплоть до 1948 года.

Как ни странно, но именно в эти годы я вдруг почувствовал себя как певец значительно более уверенно. Если раньше я позволял себе жить на сцене эмоциями, то теперь до многого доходил разумом. Может быть, здесь сыграла свою роль и болезнь — мне надо было научиться строго экономить силы, абсолютно точно их распределять, рассчитывать так, чтобы спеть ровно весь спектакль. В то же время мне удавалось, если я не ошибаюсь, сохранить эмоциональную непосредственность и довольно молодой еще, свежий тембр голоса. Все это плодотворно сказалось на партии Ромео, к которой я не замедлил вернуться в 1944 году. Когда я сейчас думаю об этом своем герое, он мне представляется именно таким, каким я его пел во второй половине сороковых годов. Мой первый Ромео кажется мне однообразным. В одних сценах не хватало нежности, в других — страсти.

Теперь я стал понимать, что в каких-то сценах могу позволить себе быть сдержаннее, для того чтобы в других раскрыться со всей щедростью чувств. Ведь Ромео действует во всех пяти актах, и драматизм его партии нарастает от сцены к сцене. Чтобы показать этот процесс и в то же время не выдохнуться, я должен был не только рассчитать силы, но, главное, точно распределить светотени образа. Где-то надо было найти такие краски, которые, внося необходимое эмоциональное и звуковое разнообразие, одновременно давали возможность отдохнуть перед новой кульминацией в развитии драмы.

Кстати, это нужно не только певцу, но и публике. Закон контраста — важный закон драматургии, и его нельзя игнорировать. Когда я стал этому следовать на практике, то задача значительно облегчилась. Подобно живописцу, я отбирал краски звуковой палитры, открывая каждый раз новые грани в самочувствии героя.

И если в сцене венчания я был взволнован, но пел легко, сдержанно, то в следующей сцене дуэли я уже не щадил сил, был эмоционально открытым до предела, возможного для меня.

Наполненный горячим желанием примирения с родом Капулетти, я влетал на площадь Вероны, где уже сошлись в смертельной схватке Меркуцио и Тибальд. Я почти верил, что они могут протянуть

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание