Выпуск № 11 (336) | 1966 - страница 23

друг другу руки, — ведь мы уже родственники. Джульетта — моя жена!

— Остановитесь! — восклицаю я, но не успеваю ничего объяснить.

— Ромео? Сам ад его посылает! — завидя меня, кричит Тибальд и бросается в мою сторону. Меркуцио, не понимая причины моей медлительности, сам вступается «за мою честь» и погибает... Увы, уже поздно, и, позабыв все, видя лишь искаженное страданием лицо умирающего друга, Ромео начинает роковой бой... За эту сцену зрители особенно горячо аплодировали, может быть, потому, что они чувствовали: здесь артист не щадил своих сил, своих эмоций.

А впереди еще очень трудный последний акт. Сложность его не только в драматической ситуации, а еще и в том, что здесь должна быть новая кульминация, а следовательно, и новая краска. Но какая? Ведь все уже было — и любовь, и ненависть, и нежность, и отчаяние, и страдание... Но мне кажется, я находил что-то новое... Сколько бы раз я ни вбегал в склеп — у меня никогда не рождалось ощущения, что я пришел к могиле. Мне казалось, что я спешил на свидание, но какое-то особое, значительное, необыкновенное. И хотя первую фразу Ромео: «Привет тебе, мрачный, безмолвный склеп» — Гуно сопровождает ремаркой «с чувством ужаса», я не выполнял желания автора. Ведь тотчас Ромео сам себе отвечает: «Мрачный склеп! Нет, нет! Приют ты прекрасный, здесь царит небесный покой». В этих словах есть оттенок философского размышления, сознание неизбежности, примирения со смертью. Поэтому я на них не «нажимал». Зато следующая фраза уже по тесситуре и динамике (соль бемоль и ля бемоль второй октавы на forte) требует нового «градуса» чувства: «Привет тебе, привет, дивный чертог!»

Если бы я, согласно ремарке автора, выдал бы «ужас» на первых словах, то эта фраза потеряла бы в своей выразительности.

...Ромео говорит с безмолвной Джульеттой как с живой:

— О друг милый, о моя супруга! И смерть дивной твоей красоты не изменила, она пощадила ее!

Вначале, когда я готовил партию, я не мог этого спеть, горло сжимала спазма. Потом привык — сила чувства осталась, а нервная реакция прошла. (Поначалу я так же, чуть не до слез, переживал само-

В. Соловьев-Седой, С. Лемешев и поэт А. Фатьянов. 1943 год

убийство Вертера. Но замечал, что воздействие на чувство не должно быть «натуральным», на сцене оно должно приобрести художественную форму, только при этом условии артист может «заразить» аудиторию.)

— Зачем же смерть ее оставила прекрасной?! Да, на смерть я смотрю без страха, в этой могиле останусь я, умру с тобой, мой друг.

Эти фразы я пел спокойно, словно стараясь не разбудить Джульетту. Но следующая, широкая и красивая, должна прозвучать сильно:

— О, Джульетта, обниму тебя в последний раз я и нежный поцелуй прощальный мой отдам!

Здесь яркая кульминация на ля второй октавы. Я попросил дирижера снять на этой фразе оркестр, и оказалось, что один голос производит более сильное впечатление. Задача певца состоит в том, чтобы в течение всей этой развернутой сцены постоянно держать публику в напряжении.

Ромео выпивает яд и склоняется у саркофага. Ремарка гласит: «Шатаясь и ослабевая, он опускается на ступени». Но особенно «ослабевать», оказывается, нельзя — впереди большая и сильная сцена с Джульеттой.

Когда до Ромео доносится голос проснувшейся Джульетты, он потрясен («Что я слышу, не во сне ль я»). Тут у меня разгорелся спор с В. Небольсиным, который тогда дирижировал этим спектаклем. Он вел оркестр на forte, а я требовал piano, чтобы потом создать впечатление forte на фразе:

— Творец милосердный, она жива, она жива, моя Джульетта!

Здесь надо было отдать все силы, все эмоции, чтобы передать взрыв радости, неожиданного счастья. Ромео забывает, что он уже принял яд, он призывает Джульетту бежать и, объятые восторгом встречи, они поют гимн любви. Страшно трудная фермата на ля, потом на си второй октавы. И это в конце оперы! Да, Гуно не пощадил певца! Без экономного распределения сил я не смог бы допеть оперу.

Когда «Ромео и Джульетту» возобновили, у меня уже была новая партнерша — Ирина Ивановна Масленникова. Впервые я услышал ее в 1943 году в «Риголетто» и заслушался ее голосом, чистым и нежным по тембру. Помнится, в ложе сидел Самуил Абрамович Самосуд, который тоже восхищался ее голосом:

— Как колокольчик, — говорил он.

Вплоть до 1950 года Ирина Ивановна была моей постоянной партнершей почти во всех операх («Ромео и Джульетта», «Травиата», «Риголетто», «Севильский цирюльник», «Лакмэ», «Снегурочка»), Масленникова привлекала своей музыкальностью, артистизмом, сценическим изяществом. Петь с ней было очень удобно. Мы подходили друг к другу и по лирическому звучанию голосов, и по выразительности, и по внешним данным. Это был подлинный ансамбль, который принес мне много творческого удовлетворения.

Каждый раз, идя на спектакль, я был радостно взволнован. Когда же мы с Ириной Ивановной готовились к «Ромео и Джульетте», то к ощущению радости совместного творчества прибавлялось чувство новой большой ответственности. Оно было связано не столько с вокальными трудностями, сколько с масштабностью образов шекспировских героев. Как воплотить во всей силе и красоте это создание великого драматурга? Вот что занимало нас. Может быть, поэтому о предстоящем спектакле говорить не хотелось, а ничто другое в данный момент для нас не существовало. Дома одевались мы молча, сосредоточенно. Это замечала даже наша маленькая дочурка Машенька. Провожая нас, она заботливо спрашивала:

— Папа, ты болен?

Я, не желая пускаться в долгие объяснения, отвечал утвердительно.

— А мама?

— Мама тоже больна.

И вот когда однажды кто-то из наших друзей спросил дочь:

— Ну как, Маша, ты тоже будешь петь, когда вырастешь? — Она испуганным, дрожащим голосов ответила:

— Нет! Я петь не буду!

— Почему же не будешь?

— А то я еще заболею...

— Заболеешь? Почему?

— А пама с мамой, когда надо петь, всегда болеют...

Но, кстати сказать, сейчас Маша уже иного мнения. И тоже готовит себя к сцене, учась пению в классе своей матери в ГИТИСе.

(Продолжение следует).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В. Соловьев-Седой, С. Лемешев и поэт А. Фатьянов. 1943 год

Содержание