его шагов, и даже память о нем дольше всего сохраняется ■ в песнях. Пением мать усыпляет, а у некоторых народов — также и будит младенца (например, у коми-зырян до сих пор бытуют специальные будильные песни 5 ), пением сопровождают родители его первые иг"ры. Помимо специальных ритуальных плачей и- особых поминальных песен можно сказать о своеобразных поющихся завещаниях, известных ряду народов, и, в частности, якутам, у которых они носят название суланныы ырыата — «прощальное пение» (в том числе и тех людёй, которые в обыденной жизни до своего смертного часа не пели). Человек того душевного склада, который формируется ранней эпохой, не только часто поет на людях, в непосредственном с ними общении, но и постоянно поет про себя, оставаясь один на один с природой, которую его воображение населяет сонмами духов. Для него пение — такая же насущная потребность, как и обычная речь, ибо, между прочим, язык песни понятнее духам, общение с которыми столь же повседневно, как и общение с реальными соплеменниками. Это вполне очевидно, например, в фольклоре обитателей нашего Крайнего Севера, согласно традиционным взглядам которых общение с духами происходило отнюдь не только при посредничестве шаманов. О том же свидетельствуют описания музыки и быта 'многих народов, населяющих другие континёнты. Таким образом, в первобытном обществе в условиях синкретической нерасчлененности форм общественного сознания, при отсутствии письменности и при исключительно изустной передаче любых традиций пение является одним из стержней всей духовной культуры. Без него не обходится ни примитивная религия, ни мораль, ни зачатки философии или истории — этой коллективной памяти племен, без нее не существует поэзии. Все, что содержит в себе общественно значимую мысль, что следует донести до каждого и закрепить в памяти поколений, как правило, должно быть спето 6 .

5 См.: Ю. Р о ч е в. Детские «будильные» попевки. В сб. «Этнография и фольклор коми». Сыктывкар, 1972, с. 58—69. 6 Собственно говоря, и сейчас, в условиях всеобщей грамотности и массовых средств коммуникации, лучшим способом утвердить что-либо в общественном сознании остается песня, особенно в тех ее формах, которые близки к фольклорным. В связи с этим стоит, между прочим, вспомнить еще и еще раз о талантливых песенных выступлениях большевиков-агитаторов в первые .годы Советской власти, о выступлениях, особенно действенных в далеких якутских наслегах. Память о таких выступлениях, использующих традицию эпических импровизаций или запевов к круговому

Звуковысотно определенное интонирование, внося в речь подчеркнутое звуковое единство, формирует (наряду с характерным тембром) особую звукопространственную среду, в которой замыкает певца, возвышает его над слушателем и, давая дополнительное средство воздействия на него, одновременно ограждает от «внешних вторжений». Аудитория (если она есть) настоятельно принуждается внимать певцу-сказителю и ограничивается в попытках вступить с ним в прямой диалог, возможный лишь во время естественных пауз в его пении. К тому же напевная интонация невольно активизирует композиционно-конструктивное начало в речи, строже подчиняя ее периодичности дыхания. Она же способствует рождению мощной «творческой инерции», вызывая равномерную пульсацию сосредоточенной мысли и подстегивая тем самым креативные, созидательные способности сказителя. Возможность развернутых внесмысловых зачинов и вставных вокализаций, вместе с неизбежным замедлением темпа напевно произносимого текста, создает особый «комфорт» для образной фантазии певца, предоставляя ему дополнительные временные резервы для обдумывания и припоминания сюжетной интриги, для оттачивания самого поэтического слова. Если же к этому прибавляется систематический и однородный распев каждого из слогов, превращающий их по существу в равнодлительные стопы, как это происходит в традиционной поющейся поэзии якутов, то практически любое художественно осмысленное и периодическое чередование словесных образов переходит в развернутую поэтическую декламацию. Отчего не допустить, что именно таким, столь простым и естественным путем некогда складывались великие эпические поэмы древности? Недаром один из проницательных исследователей Якутии, слушая ее эпических певцов, давно уже заметил: «Если правда, что древние когда-то распевали «Илиаду» и «Одиссею», то они, я полагаю, должны были делать это именно так, как теперь якуты поют свои знаменитые олонго» 1 . Так или иначе, но сегодня ученые всерьез надеются воскресить, казалось бы, навсегда умолкнувшие памятники древнего музыкаль

танцу, жива до сих пор. Насколько прочно внедряется в музыкальный быт подобное «митинговое» песнетворчество, вливающее злободневное содержание в привычные фольклорные формы, мне довелось наблюдать не только в Якутии, но и в Бурятии, Хакассии, в Монголии и Калмыкии, в Туве и Башкирии, в Адыгее и Абхазии. Повсюду агитационные песни революционных лет заметно потеснили традиционный репертуар в памяти целого поколения народных певцов. 7 В. Серошевский. О якутской песне и певцах. «Известия Восточно-Сибирского отделения ИРГО» т. XXIV, № 2. 1893, с. 48. h

ного искусства, опираясь на знания о соответствующих пластах сохранившегося до наших дней фольклора 8 . Делать это отнюдь не легко, ибо в наши дни большинство уходящих в самую глубокую древность фольклорных традиций постепенно уходит из реального музыкального быта. В частности, доживает свои дни эпос, полноправно функционирующий лишь в единичных культурах. Давно уже и, за немногими исключениями, окончательно порвали с музыкой такие ведущие отрасли культуры, как наука и право, медицина и философия. В качестве редких и экзотических исключений сохраняются в быту отдельных племен реликтовые связи этого рода (например, антифонное пение спорящих сторон во время судебных разбирательств в некоторых африканских поселениях). А происходящие время от времени на принципиально ином техническом уровне возвраты к взаимодействию с музыкой в таких областях, как эксперименты в суггестологии или, скажем, музыкотерапия, воспринимаются как совершенно неожиданные. * Если пение «для других» как в прошлом, так и в настоящем обнаруживает решительную тенденцию профессионализироваться — передавать свои навыки из поколения в поколение, последовательно совершенствуя их, то пение «для себя» в значительно большей мере сохраняет свой статус во все времена, в любой период развития культуры, всегда будучи более непосредственно связанным с исходными психофизиологическими нормами элементарного мелодического мышления. Принципиально одноголосное по форме, оно всегда остается таковым и по своей сути — даже и в развитых многоголосных культурах, выработавших свой стиль полифонического мышления. Если можно так выразиться, оно всегда стадиально первично по отношению к современным ему формам художественного, «концертного» пения. Поэтому, между прочим, бытовое пение большинства народов обладает чертами общности в значительно большей мере, чем пение народных профессионалов. Для того, чтобы воспринять мелодическое творчество послед

8 В качестве обнадеживающего примера приведу вышедшую двумя изданиями книгу А. Лорда (Albert В. Lord) «The Singer of Tales» (N.-Y., 1960; 1968). в которой реставрируются отдельные мелодические контуры средневекового эпоса и гомеровских поэм на основе многостороннего анализа живых южнославянских эпических традиций. Среди отечественных работ подобного рода могу назвать полемически заостренную попытку Л. Кулаковского воссоздать русский дружинный мелос по ряду фольклорных источников и тщательно изученным материалам «Слова о полку Игореве». Л. Кулаковский. Песнь о полку Игореве. Опыт воссоздания модели древнего мелоса. М., 1977.

94

них, необходимо в значительно большей степени вникнуть в его содержание и средства, «подключиться» к определенной национальной традиции, осмыслить ее нормы и конкретные приемы. Бытовое же пение общедоступно в самом прямом смысле этого слова. Рассматриваемое под вполне определенным, ладогенетическим углом зрения, естественным в данном контексте, именно оно представляет особую ценность, ибо служит практически неиссякаем мым источником самовозрождающихся форм мелодического творчества. Другой неиссякаемый фонд ранней мелодики — пение детей. Оно представляет особый интерес для исследователей, поскольку теснее любого другого связано с природными первоосновами интонирования. Общеизвестен особый, принципиальный консерватизм детской музыкальной среды, которая удерживает в своем сознании многие реликтовые формы песенной мелодики, из века в век сохраняет и как бы вновь воспроизводит, нередко — в упрощенно-трансформированном виде, наиболее архаические ее типы. Но помимо этого обстоятельства, позволяющего, к примеру, судить о древних обрядах по их пережиточным формам в детском игровом репертуаре 9 , внимание ученых по традиции приковывается к пению детей предположением особых онто-, филогенетических параллелей, связывающих сами принципы детского музыкального мышления с первоистоками пения вообще.

Конечно, подобные аналогии весьма условны. Сегодня наука уже далека от того, чтобы придавать им решающее значение для выяснения исторических путей формирования лада 10 . Но тем не менее наличие параллелей самого общего плана отрицать трудно. Если конкретные пути освоения звуковысотного пространства детьми разных национальностей и разной культурной среды могут во многом не совпадать с данными исторической фольклористики, то последовательность главных этапов этого освоения оказывается в логическом плане принципиально единой. Данные сравнительной фольклористики, с одной сто

9 Об этом см., например, в недавно опубликованном исследовании Н. Белецкой «Языческая символика славянских архаических ритуалов». М., 1978. 10 Согласно К. Квитке, онто-филогенетические параллели могут иметь лишь вспомогательное значение для изучения архаических форм музыкального мышления и должны постоянно проверяться иными, научно более достоверными данными, поскольку «дети продвигаются вперед в сфере звуков не тем трудным путем, которым шли первобытные люди», и «ребенок не вырабатывает сам музыкально-звуковую систему: вокруг него уже есть готовое звуковое стилизованное окружение, чего не было в зародышевой стадии музыки». К. Квитка. Избр. труды в двух томах, т. 2. М., 1973, с. 23.