Выпуск № 7 (476) | 1978 - страница 44

К. Птица

С. А. САМОСУД И ЕГО «ЭПОХА» НА РАДИО

Особенно памятна постановка «Лоэнгрина» Вагнера.

Опера эта давно не идет в Большом театре. Отошло время несравненного Леонида Витальевича Собинова, сменившего некогда процветавших и на нашей сцене военизированных небесных посланников в самоварноблестящих доспехах. Собинов поразил современников неожиданным поэтично-нежным образом рыцаря Грааля: одетый в бледноголубой хитон и похожий на древнерусского инока-воина, взыскателя добра и правды на нашей родной земле. Убежденным и лучшим последователем Лоэнгрина — Собинова стал И. Козловский, носящий не только в характере голоса, но и в душе немало признаков, роднящих его с героем оперы. Находясь еще в полной певческой силе, он размышлял о новом своем явлении москвичам в любимой опере. Способностью к режиссерским выдумкам и предприимчивостью Козловский отличался всегда. Придумал он кое-что и на этот раз, вступив в предварительный «тайный сговор» с Самосудом. Однажды, после какого-то концерта в Колонном зале, меня попросили срочно зайти в комнату за сценой. Там уже находились И. Козловский и главный редактор Центрального музыкального вещания Н. Чаплыгин. Речь шла о постановке на ра

Окончание. Начало см.: «Советская музыка», 1978, № 6.

4 «Советская музыка» Ка Т

Из истории советской

музыкальной культуры

дио «Лоэнгрина» Козловским и Самосудом. Предполагалось также полуконцертное, полусценическое представление в Большом театре с некоторым оформлением — костюмами для солистов, в условных декорациях. Исполнителями приглашались артисты Большого театра и радио, Большой симфонический оркестр и Большой хор радио. Партию Лоэнгрина Козловский оставлял за собой без дублеров. Можно было догадаться, что эту постановку Иван Семенович рассматривал как своеобразный бенефис — прощание певца с театром, на сцене которого он стяжал лавры выдающегося тенора страны. В общем все было договорено, но Чаплыгин, чрезвычайно точный и деловой руководитель, хотел слышать, нет ли у меня возражений против участия Большого хора в этом деле. Опера меня привлекала давно. С Козловским же нас связывали годы совместной работы и взаимное расположение. Я охотно согласился. На том все и решилось. Буквально на следующий день, захватив клавир «Лоэнгрина», я помчался к Самосуду узнавать, что из хоров идет, где купюры, советоваться обо всем, касающемся хоровой части, так как музыки еще толком не знал и не был в курсе театральных условностей в этой опере. Впрочем, после беглого знакомства с клавиром у меня уже возникли кое-какие соображения, вызванные особенностями нашей будущей постановки. В первую очередь они относились к грандиозной хоровой сцене

встречи Лоэнгрина в первом действии, зовущейся в хормейстерской практике «Лодкой». Накануне Козловский рассказывал режиссерский план работы. Из него я узнал, что на спектакле хор наш будет статично восседать на специально построенных амфитеатром скамьях, одетый в «партикулярное» концертное платье. В сценическом действии хор не должен участвовать непосредственно, а так же, как в греческой трагедии, организованно «рецензировать» происходящее. «Лодка» рассчитана композитором на зрителя не менее чем на слушателя, и множеству мельчайших вступлений и реплик хоровых групп — междометий и выкриков из разных углов сцены надлежит изображать смятение изумленной толпы при появлении Лоэнгрина с лебедем. Сценически действие обогащается взмахами шляп, потрясанием копий и воздеванием рук. Мелодическая линия в хоре раздроблена, рассеяна и невнятна, представляя невероятную трудность для хоровых певцов. Музыка сцены держится движением в оркестре сплошного нарастающего потока, проносящего основной тематический материал. Учитывая ограниченность нашей сценической задачи, я решил свести разрозненные клочки хоровых реплик в возможно единую линию хоровых партий, усилив тем звучание хора, нимало не нарушая музыкальный авторский текст. Это также облегчило бы и ускорило разучивание сцены. Возникали и другие проблемы. Например, не хватало у меня басов и теноров для полноценного звучания двойных мужских хоров, постоянно требующихся в этой опере, и надо было получить разрешение пригласить дополнительный состав певцов.

Обилие вопросов и грандиозность задачи волновали меня и, как я полагал, могли поставить в трудное положение всю работу. Однако Самосуд встретил меня совершенно спокойно. Он занимался с оркестром и, к моему удивлению, вовсе не Вагнером, а какими-то иными делами. Едва дождавшись перерыва, я бросился к нему и в течение получаса если и не решил всех проблем, то вполне восстановил душевное равновесие, после чего пустился дальше. Получив без особых хлопот разрешение на дополнительный состав, я кликнул клич по вокальным отделам музыкальных учебных заведений и вскоре отобрал десятка полтора голосистых молодых певцов. (Студенческий бюджет всегда нуждается в укреплении, да и дело предстояло интересное, особенно для вокалистов. Помню хороший, крепкий бас — солидного студента консерватории, одетого в синюю

82 , i

тельняшку, — бывшего моряка В. Г ромадского, будущего солиста Московской филармонии.) Работали мы с моей помощницей М. Бондарь, как и всегда, не жалея своих сил и не давая спуску подчиненным. Пришлый певческий люд вскоре влился в основной состав хора, звучание усилилось, голоса стали сливаться в ансамбле и дело пошло на лад. Каждый день приносил не только заботы, но и ощутимые результаты — раскрывались все новые картины прекрасной музыки. Снова мы вступали в мир влекущий, но еще неведомый. Моя редакция «Лодки», уже одобренная Самосудом, оказалась практически вполне целесообразной: все было то же, только звучнее и проще. Для нашего «Лоэнгрина» уже готовились декорации в мастерских Большого театра. И. Козловский, ушедший с головой в работу и вникавший во все детали, как-то захватил меня посмотреть сценическое оформление будущего спектакля. Мы пришли в таинственное царство бутафории и реквизита в Петровском переулке. Там просторные, светлые помещения загромождены статуями, колоннами и люстрами из раскрашенного папье-маше, картонными деревьями, каретами и даже дворцами и храмами. В одном из пыльных залов мы увидели огромный дуб, раскинувший под самый потолок свои зеленые матерчатые листья. То было древо, выросшее за две недели во славу правосудия Генриха Птицелова и на радость вассалов, к числу которых мы теперь относились. Вскоре под его сенью предстояло развернуться «Божьему суду» на основной сцене Большого театра.

Иван Семенович, предельно ответственный во всем, что касается его артистической жизни и искусства вообще, дотошно, с пристрастием рассматривал дуб от корней до вершины и допрашивал взрастивших его бутафоров, как он расположится на сцене? Потом осмотрели королевский трон, проверили его надежность. Заглянули нескромно за тюлевые занавески стилизованного брачного алькова из третьего действия. Все как будто не вызывало беспокойства. Однако Козловский — верный сын своей Украины, потомок мудрого пасечника Рудого Панька — закрепил первые достижения: поплевал через левое плечо и щедро осыпал комнату серебряными монетами. Потом мы посидели в молчании, сняв головные уборы, и только после того отбыли «до хаты», сопровождаемые безмолвным пониманием серьезности момента рабочими-декораторами — старыми друзьями Ивана Семеновича.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание