Выпуск № 7 (476) | 1978 - страница 47

ли в буфет, где в цолутьме поблескивала хрустальная посуда, а под неяркой лампочкой в углу томился оставленный нам с вечера, оснащенный пивом и бутербродами сонный буфетчик. Пламя духовной жажды слегка утолялось бутылкой пива, но умаялись все здорово. В вечер спектакля публика рвалась во все 20 подъездов Большого театра, сметая любые одушевленные и механические преграды. Без преувеличения, в зале оказалось народа раза в полтора больше, чем мест. Все «излишки» толпились в ложах, висели гирляндами на верхних ярусах, бушевали на улице. Перед началом, усадив хор на положенные места, я с волнением похаживал за сценой. В фантастическом сумраке высились гигантские щиты декораций. На фоне задней стены тускло поблескивали колокола, висевшие на специально построенной звоннице с лестницами, площадками и перекрытиями. Их привезли сюда с кремлевских колоколен, и малиновый звон украшал теперь коронацию Бориса, финал «Сусанина», пролог «Князя Игоря». Многое повидали эти стены. Здесь мужала русская опера. Образы славного прошлого чудились в полутьме. Не покажется ли вон из той низкой двери в стене высокая, сухая фигура царя Ивана? Испытующе глянет вокруг — «Ин войти?» и ступит через порог. Но пока что сцена наполнялась более знакомым и менее беспокойным народом. Звенели звонки. Спектакль начинался. Во время оркестрового вступления я уже мостился на приступке в первой кулисе, с клавиром в руках и поглядывал через хормейстерскую дырку пока еще на изнанку занавеса. Кончалось вступление. Пошел занавес, и я увидел Самосуда. Он сидел за дирижерским пультом невообразимо далеко внизу, но виднелся хорошо, освещенный лампочками снизу. Черная громада зрительного зала стояла стеной позади маленького островка света, где сидел он, слегка склонив голову над партитурой и точными, красивыми движениями управлял оркестром. Грозная тьма за спиной, сотни устремленных глаз, казалось, нимало не беспокоили Самосуда. Подобно Архимеду в осажденных Сиракузах, он всецело углублялся в свое дело, позабыв об окружающем. И это было великолепно! Он излучал ту спокойную уверенность, которая так необходима сложной механике сценического действия, каждому участнику спектакля и всему коллективу артистов. На этом спектакле я узнал еще одну особенность дирижера Самосуда. На наших концертах и во время студийных передач, лишенных сценического действия, не было

нужды в постоянной опеке певцов и хора. И Самосуд вполне отдавался художественной стороне исполнения, не всегда заботясь о показах второстепенных вступлений и снятий, порой отвлекающих чувство. Он полагался тогда на выученность произведения, грамотность музыкантов, на руку хормейстера и музицировал в полное свое удовольствие. Здесь же, во время спектакля, он знал как никто ненадежность памяти певца, занятого сценическим действием, и опасность предоставить его хоть на миг самому себе. Законы оперной сцены были его стихией и поэтому дирижирование Самосуда на спектакле было точно, как сама партитура. С моей «полки» за кулисой было неудобно командовать хором: сидя боком в кулисе, певцы плохо видели мою руку, к щелчкам же еще не привыкли. Что оставалось делать? Я думал. Но чем дальше смотрел в хормейстерский глазок, тем все становилось яснее: ни одно самое незначительное вступление не прошло мимо внимания дирижера. Все оказалось показано своевременно, характерно, так, как надо. Преотлично управился «старик» и без меня, с неудовольствием отметил я про себя. Спектакль шел ровно, без единой, сколько-нибудь заметной накладки, на большом подъеме. И только постоянные вспышки аплодисментов нарушали ритм целостного развития музыки. Впрочем, и они органично укладывались в восторженный тонус того вечера. Я не мог со своих, так сказать, тыловых позиций подробно и полно оценивать развитие событий на сцене. Однако с наслаждением слушал рукоплескания божественному вступлению, восторженный рев публики, встречающей своего давнего и незыблемого кумира, прощание с лебедем. Находясь неподалеку от Козловского, я слышал его негромкое покашливание в паузах. Но поводов для тревоги не было. Пел он так же, как и два десятка лет назад, когда я так же из-за сцены, только Большого зала консерватории, слушал эти покашливания, а затем арии Вертера, Орфея и прочие, и беспредельные ля, си, до верхнего регистра. «Лоэнгрин» шел, как хорошо отлаженный часовой механизм, весь состав исполнителей пел на редкость ровно, и добротность всей работы только теперь ощущалась нами вполне. В одном месте все же я испытал искушение, но только не музыкального свойства. Смутила меня сцена «Божьего суда» в первом действии, вернее взгляд на нее с неожиданно вспомнившихся позиций — Л. Н. Толстого. Сцена развертывалась быстро и динамично, поблизости от того места, где я стоял,

укрытый кулисой. Смертный бой средневековых рыцарей не очень «звучал» в интерпретации немолодых, интеллигентных москвичей с располневшими талиями, вооруженных картонными мечами. Козловский — умный и бывалый театральный деятель — отлично понимал всю рискованность картины этого сражения. Он тщательно отрепетировал весь комплекс стилизованного поединка, составив его из ряда символических движений, достаточно отвлеченных от подлинно агрессивных действий, рассчитанных на сокрушение противника. Свет на сцене притушили и в полумраке довольно активно возились еле видные публике оба претендента на правду, которая не замедлила временно восторжествовать. Тогда снова воссиял свет и действие продолжалось уже без угрозы какой-либо фальсификации истории средневекового быта. Потом было много отличного. В розоватой полутьме раннего рассвета роскошно звучал мужественный двойной хор «С утра сзывает нас труба». Антракт к третьему действию и дуэт я подсматривал и подслушивал из-за тюлевых занавесок свадебного алькова, откуда, укрывшись наподобие Гименея, руководил свадебным хором, так как в это время певцы не видели дирижера, помещаясь за сценой. Затем, в силу тех же обстоятельств, должен был руководить фон Тельрамундом с группой наемных убийц (увы, таковы контрасты закулисной деятельности хормейстера). Лирический дуэт, вероятно, самый вдохновенный в музыке Вагнера, в обстановке сценического действия производил особенно большое впечатление. И вся эта сцена имела неимоверный успех, возможно, небывалый даже в жизни Козловского, Шумской и Самосуда. Еще до кульминационного до, венчающего рассказ Лоэнгрина и блистательный бенефис Козловского, публика никак не хотела расставаться со своим любимцем и невозмутимый лебедь долго ждал отправления назад, в царство Грааля. Опера закончилась. Когда я, держась за руки Самосуда и Козловского, вышел на сцену, — ярко освещенный, гремящий аплодисментами зал показался мне огромной золотой цветочной корзиной. Потоки цветов низвергались на сцену со всех ярусов. Из-за кулис плыли огромные букеты и венки, тащили корзины. Восторженная вакханалия успеха достойно венчала наш титанический труд. И Козловский хлопотал, позабыв о себе, и тащил всех-всех на сцену, чтобы каждый разделил с ним триумф и принял участие в общем празднике. Он успел даже спуститься в глубины подсобных помещений

под сценой и извлек оттуда интереснейшего старика огромного роста с пергаментной кожей и крошечной головкой. То был замечательный оперный суфлер А. Лянгфиш — личность не менее уникальная, чем кистеперая рыба, почетный пенсионер театра. Любовь к Вагнеру, КозловРкому и Самосуду заставила его тряхнуть стариной и посвятить один из немногих оставшихся вечеров привычной службе оперной безопасности. Старого мастера почтили званием «Заслуженный работник сцены» после того, как он просидел под ней несколько десятков лет с начала века и повидал немало чего оттуда, из своей суфлерской будки. На сцену вышли все, кто находился по другую от зрительного зала сторону занавеса. Я видел, как устали певцы — оперные ветераны, как умаялись наши молодые солисты, непривычные к расчету сил в театральной работе. Замученные к тому же грузом нерадийной техники — доспехами, мантиями, коронами и мечами, они жалобно улыбались из гущи накладных бород и париков, а капли пота сбегали по их густо размалеванным лицам. В своей обычной форме по-прежнему находились только Козловский и Самосуд. Но все были счастливы. А цветы все летели и летели на сцену. И снова раздвигался занавес и гремели аплодисменты... Осталось сказать немного. Имя Самосуда стало в те годы особенно популярно в мире музыки и у нас, и за рубежом. Как-то ко мне подошла моя бывшая ученица, работавшая редактором иновещания, и сообщила: «Вы все время звучите со своими операми по зарубежному радио. Самосуд сейчас самый модный дирижер, и его записи требуют из всех стран». В конце своей жизни Самосуд увлекся мыслью создать на радио симфонический молодежный оркестр из лучших выпускников Московской консерватории и Института имени Гнесиных. Руководство радио также заинтересовалось, зная, что все, за что бы ни брался Самосуд, становится явью, притом высшего качества. Он добился в Министерстве культуры права отобрать все лучшее из последних выпусков инструменталистов. Был проведен конкурс и оркестр, в котором играли действительно отличные музыканты, начал репетировать. Неизбежное часто приходит неожиданно. Как-то утром мы собрались на репетицию с оркестром и узнали, что Самосуд заболел. Болезнь оказалась тяжелой. Дирижировать ему запретили навсегда. Мы все ждали и надеялись, что он вернется к ис

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание