Выпуск № 7 (476) | 1978 - страница 45

В основном составе оперы партии распределились так: Эльзу пела Е. Шумская. Хрустальный тембр ее голоса был обворожителен. Тельрамунд — давний партнер Козловского по Большому театру А. Богданов, как и в прежних наших работах, радовал отличными вокальными качествами и человеческим достоинством. Ортруды — С. Панова и Е. Смоленская, лучшие драматические сопрано своего времени, полностью сохраняли свои профессиональные данные. Кроме певцов Большого театра, в первом составе участвовали молодые солисты радио П. Троицкий и Б. Добрин. Занимало меня, как будет петь партию глашатая приглашенный Козловским старейший артист Большого театра И. Бурлак. Я помнил его еще со времени своей юности. Тогда «Свадьба Фигаро» Моцарта шла в филиале Большого. За дирижерским пультом невозмутимо помахивал палочкой М. Ипполитов-Иванов, а Бурлак пел Фигаро. Но прошло уже так много лет! Сомнения мои оказались неосновательными. Бурлак, прибыв на первую оркестровую репетицию «Лоэнгрина», заявил о своих сохранившихся преимуществах в столь полный голос, что присутствовавшая певческая молодежь горячо и искренне аплодировала 72-летнему ветерану сцены. Бесспорным центром этого блистательного созвездия певцов был Козловский. Не один десяток лет я знал этого замечательного певца, и казалось, что годы не властны над его редкостным даром. Все та же юношеская свежесть звучания, напоенного грустью беспредельности необозримых южных равнин. Все те же свобода и полетность звука, безупречность интонации, непринужденность движения в любом регистре и дыхание, дыхание — могучий источник секретов молодости и силы голоса! В труднейшей партии Лоэнгрина Козловский вновь предстал во всей полноте своего обаяния.

С нетерпением и, признаюсь, беспокойством ожидал я сводных репетиций. Конечно, я уже хорошо знал силу Самосуда в оперном деле. И все же здесь был особый случай. Оперу такого масштаба, с таким ансамблем прекрасных, но еще не «спевшихся» солистов, с перспективой спектакля такого значения, в хорошо налаженном театральном хозяйстве готовят год, отложив в сторону все, кроме текущего репертуара. У нас же «Лоэнгрин» шел параллельно с новыми, неотложными работами радио, даже как бы сверх плана. И времени оказалось отпущено в обрез. Было просто непонятно, как Самосуд успеет управиться и собрать воедино всю эту махину.

4 *

И действительно, первые репетиции начались в обстановке, вполне соответствующей картине загрузки Ноева ковчега. Сцена венчания. Большая радиостудия наполняется. Сидит огромный, вагнеровский состав оркестра. Позади на станках уходят в потолок ряды большущего хора. Как стайка утят пробирается группа детского хора из Большого театра во главе с И. Лицвенко. Прибегают оттуда же музыканты из духовой «банды», спешащие еще куда-то, их опекает и увещевает С. Госачинский — вождь духовиков и несравненный блиц-инструментовщик. Группы солистов разных составов прибывают со своими концертмейстерами П. Никитиным, Л. Жировой, А. Поповой, О. Дунович. Вкатывают в студию электроорган. Артистами занята вся система невысоких подставок для исполнителей. Занято ими и все свободное место, предназначенное для слушателей. В студии не только яблоку негде упасть — негде поставить микрофон. Все шумит и движется, как в «Сорочинской ярмарке». А в центре этого хаоса, на возвышении виднеется невозмутимый Самосуд, словно ось гигантской карусели. Ни на миг не изменяя своей системы работы, глубоко сосредоточенный и совершенно спокойный, он с видимым удовольствием готовился отдаться своему любимому «домашнему музицированию», знакомо протирая очки. И это имело, очевидно, наибольший смысл. Едва лишь Самосуд поднимал руки, как наступала полная тишина и общее внимание обращалось к нему. Он работал, как всегда, неторопливо, с благожелательной требовательностью. Огромный авторитет музыканта и целесообразность его замечаний создавали ту обстановку, которой не добиться никакими дисциплинарными строгостями. И деловой характер занятий все возрастал по мере того, как все ярче обрисовывались контуры прекрасного сочинения. Все стремились скорее ощутить результаты своих трудов, и «Лоэнгрин» выплывал из царства Грааля, приближаясь к нам с каждым днем. На этот раз в опере играл Большой симфонический оркестр радио. Выпестованный могучими руками Н. Голованова, постоянно общавшийся с такими мастерами, как С. Самосуд и А. Гаук, оркестр находился тогда в творческом зените. Его мастерство, признанное у нас всеми, вызывало восхищение самых требовательных зарубежных гурманов звуков. И Стоковский, и Цекки предпочитали его во время своих гастролей в СССР всем нашим оркестрам. Готовясь к выступлению

в «Лоэнгрине», да еще в Большом театре, коллектив БСО чувствовал себя «конкурирующей организацией» и играл особенно хо

рошо. Умение Самосуда скоординировать творческий процесс, вовлечь каждого в решение общей задачи проявилось на этот раз особенно ярко. Сам же он, подобно опытному проводнику, вел всех надежным путем своей многолетней практики и таланта, постоянно выступая комментатором происходящего с позиций высшего художественного критерия. При этом в прямо-таки необозримой стихии становления оперы он умел увидеть и понять все, что нужно — от самого большого до мелочей. В одном из быстрых эпизодов хор все время опаздывал на вступление после паузы. Я слышал это, горячился, старался форсировать звучание, но никак не мог поставить начало звука на место. Самосуд чуть задумался и сказал мне: «Вы знаете, по-моему, они поздно берут дыхание перед началом». Отозвав хор в фойе, я последовал его совету и вернулся в студию уже с решенной проблемой. Когда хор не был занят, я снова с удовольствием наблюдал увлеченность Самосуда исполняемой музыкой. Красивое, умное лицо его тогда освещалось улыбкой, смягчалось выражение, глаза живо блестели под густыми черными бровями. С особенным чувством вел он свадебный дуэт из третьего действия. После стремительного оркестрового антракта, где никому и в голову не пришло бы заподозрить возраст дирижера, Козловский и Шумская захватывали наше общее внимание. Это был действительно восхитительный дуэт, полный нежной грусти и очарования. И Самосуд, славившийся чуткостью в вокальном аккомпанементе, составлял с певцами удивительно тонкий ансамбль. Большой оркестр повиновался ему, как единый инструмент. После того как «Лоэнгрин» музыкально был готов и несколько раз прошел в радиопередачах, вся наша громада перекочевала на сцену театра.

В наше деловое время немыслимо себе представить возможность проникнуть самому динамичному арендатору в перегруженные репетициями, спектаклями и заседаниями чертоги Большого театра. Однако перед магической формулой «Самосуд — Козловский» упали затворы заповедных помещений, дрогнули самые заледенелые административные сердца, и наш «Лоэнгрин» со своим дубом, лебедем, троном и всей свитой торжественно въехал на заветные подмостки,

плунжера и фурки под колонны «храма» на площади Свердлова. Сценические репетиции предполагались также на сцене филиала, на Пушкинской улице. Тогда этот театр еще держался на позиции хранителя оперных традиций, - первооткрывателя в Москве «Садко» и гения Шаляпина и еще не собирался откалывать лихой канкан с графиней Марицей и Фиалкой Монмартра. Итак, мы в Большом театре. Возрастает деловая активность Козловского. Раньше, в студийной работе он ограничивался выполнением своих певческих задач — впевая труднейшую партию, с которой, не встречался много лет. Теперь, на сценических репетициях, вместе с Самосудом он «строит» спектакль. На афише Козлозский под псевдонимом значится режиссером постановки. В условиях такого скопления разнородных артистических индивидуальностей, множества творческих задач и непривычной обстановки нелегко сохранять выдержку и спокойно делать то, что нужно. Однако все чинно, тихо, деловито. Иван Семенович, не всегда легкий в личном общении своей специфичной иронией, здесь — очарователен и просто талантлив. Он — прекрасный режиссер! Умеряя всякую возможность напряженности отношений, готовую вспыхнуть в нервной и трудной нашей работе, он тушит на ходу все «короткие замыкания» то уместной шуткой, то просьбой, а бывает и приказанием, без особой экономии своего bel canto. Все становится вовремя на свое место... Чем жарче накал подготовки, тем ровнее и спокойнее Самосуд. И все же я подмечаю в нем ту возросшую деловитость и внутреннюю устремленность, которые заметны при выходе его на концерте. Он весь погружен теперь в изучение новых условий работы и влияния их на звучание оркестра, хора и каждого певца. Проверяет акустику больших помещений, ищет звуковой баланс между оркестром и солистами. «Клавдий Борисович, — обращается Самосуд ко мне, опуская голову и разыскивая взглядом поверх очков, — продирижируйте, пожалуйста, а я послушаю». Тяжело перекинув ноги через барьер оркестровой ямы, он уходит в глубь зрительного зала, а я с наслаждением «вызываю на себя» всю мощь свадебной сцены. За ничтожно малое время, отпущенное нам на сценические репетиции, очень трудно объединить в едином ансамбле в такой опере множество исполнителей, да еще в сложном, помещении Большого театра. Но великое де

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание