Выпуск № 7 (476) | 1978 - страница 46

ло — профессиональное умение, опирающееся на общее желание. Все идет как по маслу. Через день-два Самосуд вполне вводит нас в норму. Всем удобно и спокойно. Все зазвучало. Между тем московские меломаны не дремлют. Все больше голов, особенно женских, виднеется в ложах на последних репетициях. В кассах за билетами давка, как будто каждый из них — лотерейный с крупным выигрышем. Я осваиваюсь за кулисами, изучаю правила невидимой жизни хормейстера во время спектакля, его возможности и обязанности. Сцена Большого театра требует и от хора, и от хормейстера известной сноровки. Огромные расстояния между сценическими площадками, оркестровой ямой и зрительным залом вызывают необходимость особенно активных вступлений хора, даже с некоторым опережением (Самосуд предупредил меня об этом). Тогда в зале пение хора совпадает со звучанием оркестра, находящегося ближе к публике на два-три десятка метров. Значительная удаленность хора от дирижера создает опасную автономию хоровых певцов — племени вольнолюбивого, подчас и в непосредственной близости к руководителю отдающегося беседе и мечтаниям, уносящим за пределы служебных обязанностей. С целью стимулирования внимания хора за кулисами постоянно находится хормейстер, дублирующий показы вступлений дирижера в тех случаях, когда по мизансцене хор не видит последнего. Кроме движений руки, сигнализирующей вступление, хормейстер пользуется также щелчками пальцев. Это особенно годится в случае затемненной сцены. В искусстве щелканья оперные хормейстеры достигают совершенства. Чтобы хормейстер мог видеть дирижера, оставаясь невидимым публике, в кулисах сделаны небольшие отверстия на разных уровнях, приспособленные к росту хормейстера. Иногда хор, стоящий на авансцене, может закрыть нижнюю часть кулисы, откуда хормейстер наблюдает за движениями рук дирижера. На этот случай в кулисе устроена скамеечка-ступенька, а отверстие соответственно проделано выше. Став на скамеечку, хормейстер видит дирижера поверх головы самого дородного баса, а щелчки дают знать хору, что руководство не дремлет. Когда-то в юности, в бытность хормейстером оперной студии, я наловчился щелкать, но до уровня Большого театра, разумеется, не дошел. За кулисами театра протекает своеобразная, недоступная взору беспечного зрителя, напряженная жизнь. Это «царство троллей»,

где родится самоцветный, ослепляющий со сцены зрителя сказочный мир. Мгновенно вырастают невиданные цветы, возникают дворцы, разливаются моря и текут реки, выходит месяц и опускается за дальний горизонт солнце. Целые миры и эпохи волшебно рождаются и исчезают в течение немногих минут. Такого не найти больше на земле! Мало кто знает, что за сценой Большого театра грандиозные помещения, не меньше чем зрительный зал. Там высоченные стены, которые шокируют дилетанта своей суровой известковой побелкой голого кирпича. Много пустого места. Тяжелый запах клеевой краски слаще французских духов для обоняния истого работника сцены. Еще не убранные, аляповатые вблизи декорации вечернего спектакля. Там огромные механизмы, уходящие вниз под сцену и теряющиеся в сумрачной высоте под решетчатыми полатями, называющимися «колосники». Здесь владычествуют гномы, невидимые зрителю. Это они могут воздвигнуть во время пятнадцатиминутного антракта, вопреки законам природы, Венецию, разрушить Бастилию, водрузив на ее место Успенский собор. В иерархии этих чародеев было два замечательных лица, с которыми я встречался во время сценических репетиций «Лоэнгрина». Возможно, я неправильно назову их должности по штатному расписанию заколдованного царства. Но не в этом суть. Это были люди огромного искусства в своей области, беззаветно преданные театру и еще — отличные товарищи в работе, добрые и умные советчики. Да продлятся их дни, если судьба еще хранит их! Велико значение певца-премьера, выдающегося дирижера, опытного хормейстера, но, право же, не меньше хлопот могло произойти, не явись на очередной спектакль Иван Эрастович или Михаил Иванович '. Иван Эрастович, по моим несовершенным понятиям, ведал установкой декораций. Уже немолодой, высоченный, слегка согнувшийся под бременем забот и возраста, с детски-голубыми и добрыми глазами, он все время находился в движении на огромных площадях сцены и за кулисами. Неторопливо, чуть приволакивая ноги, он шел подсказать, под каким углом поставить щит, изображающий фасад дворца, лез на ступени, с которых хор будет петь «Высоту» из «Садко», проверял их прочность и видимость дирижера, распоряжался подъемом и опусканием задников, катил вместе с рабочими фурку и т. д. и т. п.

1 И. Сучков, М. Смирнов, Я5

В неизменной светло-коричневой куртке, белой сорочке с галстуком он виднелся всегда, Еезде и всюду, все видел сам и в закулисной суматохе непостижимо все успевал вовремя. К нашему хору он имел отношение косвенное, но скамьи, поставленные амфитеатром, соорудил мгновенно. Видимо, в этом состоял драгоценный принцип его отношения к делу. Постоянное дружеское внимание этого человека не оставляло меня во все время пребывания в его царстве — на сцене. Мы немало встречались уже после того, во время подготовки разных праздничных концертов, как старые друзья, обнимаясь по московскому обычаю. Михаил Иванович отличался иным складом. Его должность «помрежа» была никак не менее важна, чем самого режиссера, а уж обязанностей и хлопот хватило бы на дюжину руководителей. От обилия дела он и работал, сняв пиджак, в белой сорочке, всегда сосредоточенный и возбужденный. Его темные с сединой волосы беспорядочно вились и ерошились, лицо было строго, движения быстры, слова требовательны. Он находился во время спектакля за пультом управления, у первой кулисы, откуда командовал: вызывал артистов из артистических уборных, расположенных на разных этажах, посылал хор, балет, солистов в точно положенный момент на сцену, давал знак поднять и опустить занавес, сигналил на дирижерский пульт о готовности на сцене, устанавливал тишину и делал еще аллах его ведает что для того, чтобы громада исполнителей плавно скользила по волнам спектакля. Он все время руководствовался лежавшим перед ним клавиром очередной оперы. Как он успевал все в то время, когда система сигнализации была еще слабо оснащена техникой — не было сценических телевизоров, и командовал один всем, наверное никто уже не узнает. Никогда не забыть мне ту трогательную заботу, для которой Михаил Иванович нашел время среди своих дел, стремясь помочь моей «закулисной деятельности» с хором. Он бережно нянчился со мной, показывал близость вступления хора, время поднимать певцов и разрешения им садиться, указывал дырки в кулисе, откуда лучше видно дирижера, даже помогал в закулисной полутьме карабкаться на хормейстерскую подставку, хотя и был стар

ше меня. Много рассказывают разного о сложности театральных взаимоотношений, но тут, «в деле», я отчетливо почувствовал железный закон товарищества, организующий и движущий работу людей за сценой, без которого, вероятно, не стоять бы Большому театру.

Познакомился я еще с одним удивительным человеком. Самого его почти никогда не было видно, только временами на репетиции, откуда-то с верхних ярусов слышался «потусторонний» голос. Дела же его рук, напротив, не только виделись всеми, но нередко поражали, пугали, захватывали дыхание и просто ставили в тупик: как же это получается?! Например, прямо на сцене могучие стены Путивля, задуманные фантазией Ф. Федоровского, воздвигнутые трудами бригады Ивана Эрастовича, сложенные из толстенных бревен, начинали дымиться, вспыхивали, охваченные морем пламени, трещали и готовились рухнуть, укрытые в последний момент занавесом, своевременно опущенным Михаилом Ивановичем. То был уникальный, единственный в Москве, а быть может, и на свете глава сценического освещения И. Вишневский. Даже нашй весьма условные декорации превращались им вфантастически-прекрасный мир. С особенным старанием и искренним желанием, как я понял, эти люди готовили спектакль «Лоэнгрин». С Самосудом и Козловским их связывали годы большой, воистину творческой дружбы, родившейся когда-то здесь, на этой сцене. Они принадлежали к поколению старых мастеров Большого театра, работавших еще с В. Суком, помнивших Ф. Шаляпина, А. Нежданову. Это были самоотверженные рыцари классического оперного театра, преданные ему до последнего вздоха. Они понимали, что на смену им уже идет молодежь. Только будет ли она так же фанатично влюблена в свое дело? А пока они пели с Козловским и Самосудом свою лебединую песню. Впрочем конфронтации молодости и старости не было места за кулисами Большого театра, там, где в сумеречном мире труда создается бутафорское царство сверкающей сцены. Ближайшим сотрудником Ивана Эрастовича работал совсем еще молодой человек, неповторимый Женя Нацкий. Невысокий, плотный блондин, с лицом римлянина времен упадка, он был прекрасным товарищем, а уж об умении его все сделать вовремя и отлично можно написать поэму. Он также находился везде и всюду, только что не одновременно и казался вездесущим бесенком из «Вальпургиевой ночи», забытым за кулисами после вечернего спектакля, да простит уважаемый и искренне мною любимый Евгений Петрович эти вольные аналогии. ...Последние репетиции в театре шли ночью, после спектаклей. Настало лето и было жарко. К тому же пабота наша достигла высшего напряжения. В перерывах мы бега

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание