Выпуск № 9 (454) | 1976 - страница 50

ло» и т. д. Если в X веке Микаэл Модрекили создал теоретическую систему записи, то не свидетельство ли это развития профессиональной культуры? Не могла создаваться система без настоящей творческой основы. И тут возникает вопрос: какой же культуре принадлежит все это? Обычно на такой вопрос отвечают одним словом: Восток. Я сейчас не буду говорить как историк или фольклорист. Буду говорить, основываясь на интуиции, как музыкант.

Я думаю, что грузинское многоголосие по сути ничего общего не имеет с Востоком, как мы привыкли его понимать. В корне ничего общего! Ведь Восток — это одноголосная культура, это царство монодии. Оно окружает нас со всех сторон. Восток — Армения, Азербайджан, Персия, Турция. Свой талант представители этих культур развивали, опираясь на мелодический орнамент. Надо признать — богатейший орнамент.

Был период, когда персидская культура, особенно литература, оказала большое влияние на художественную жизнь Грузии, на наших поэтов. Но интересно, что именно этот период стал самым слабым этапом в истории нашей национальной поэзии. Важа Пшавела, Николоз Бараташвили сумели вернуть литературе Грузии утерянную самобытность.

Что касается музыки, то если в этой области мы и претерпели известное восточное влияние, оно сказалось скорее на городском фольклоре.

Очень часто грузинскую музыку «приглашают» на всесоюзные, международные симпозиумы, форумы вместе с музыкой ряда восточных народов. Мы, конечно, радуемся встречам с соседями. Но разве наше удивительное многоголосие, которое заставляет вспомнить о Бахе, можно назвать восточным? Разве песни, которые мы здесь слушали, имеют прямое отношение к Востоку? По-моему, нет.

В сборнике грузинских песнопений есть предисловие, отражающее мысли, сходные с теми, которые я только что изложил. Я прошу, чтобы наши московские друзья обратили на это внимание. Вместе с тем я не хочу, чтобы меня поняли так, будто я ратую за замкнутость, изолированность грузинской музыки. В этом случае никакая культура не может перспективно развиваться.

Теперь коснусь состояния нашего сегодняшнего музыкального искусства.

Творческий процесс, наблюдаемый в нашей республике, как здесь уже отмечалось, абсолютно закономерен: происходит столкновение, борьба разных почерков, вкусов; появляются новые имена, новые композиторы, которые мыслят, чувствуют по-новому и соответственно по-новому отражают мир в своих произведениях. Эти молодые люди всегда находили поддержку у меня, и не только потому, что они нравились мне как люди, но и потому, что я считал их стоящими на правильном пути. Очень трудно указывать, что правильно, а что неправильно. Если бы во времена Балакирева творил Стравинский, то его музыку, конечно, посчитали бы «неправильной». Потому что время было совершенно другое, другие идеи, другие эстетические веяния.

Я вспоминаю: когда Р. Габичвадзе был студентом, он уже проявлял смелость в области музыкального языка. У него есть ряд произведений, которые это подтверждают. (С моей точки зрения, он допустил ошибку, когда в какой-то период своего развития стал писать преимущественно популярные песни и т. д. и т. п.) Я не знаю, что послужило толчком, но очень отрадно, что Габичвадзе после большого перерыва продолжил то, с чего начал свой художественный путь.

Что я могу сказать насчет новаторства? Это трудный вопрос. Я считаю, что новаторство и интернационализм — очень близкие понятия. Но интернационализм, выраженный через национальное, а не через космополитизм! Потому что только такой интернационализм способен придать творчеству подлинную широту и современность звучания.

Что является критерием новаторства? По-моему, не технические средства или язык, а мысли, заложенные в произведении, его эстетическая основа, отражающие многогранность общения художника с окружающим миром. Не может быть новатором композитор с ограниченным кругозором!

Еще одно соображение. Новаторы всегда создавали профессиональную школу. Иногда говорят, что Стравинский не новатор, потому что, хотя он и обладал острым мышлением, был очень современным композитором, но ничего нового не создал. Я считаю, что влияние Стравинского на всю музыкальную культуру XX века огромно, и это, на мой взгляд, значит, что он подлинный новатор.

Я думаю, что грузинская музыка находится на правильном пути. Искания и эксперименты необходимы. Правда, не всякое искание может увенчаться находкой, но именно в процессе поисков мы должны разбирать, оценивать происходящее по-настоящему объективно.

*

А. Баланчивадзе

Алексей Давидович справедливо сопоставил новаторство с интернационализмом, но, значит, мы имеем основание под этим подразу-

мевать и Восток, ибо Восток — это нечто большее, чем определенное географическое понятие.

Как я уже упоминал в своем первом выступлении, я посетил Индию. И увидел, что местная интеллигенция с большим почтением относится там к европейской классике. В домах имеются великолепные английские, американские магнитофоны, масса пластинок и т. д. Но «современную» музыку, такую, какую преимущественно пишут сейчас в Западной Европе, в Индии, насколько я мог понять, не считают «пригодной» для развития национального музыкального искусства, шире — всего Востока. Это искусство развивается совершенно иным путем. Строение индийских песен, их ладов насыщено глубокой символикой и необычайно самобытно. И недаром сейчас музыкальная Европа как бы устремилась к Востоку. А мы порой «плетемся в хвосте» у западноевропейской культуры, подражая тем стилям, развитие которых подчас уже закончено.

Если мы будем отрицать влияние Востока на грузинскую музыкальную культуру, то придем и к отрицанию Палиашвили, так как он процентов на двадцать принадлежит Востоку — не потому только, что использовал восточный фольклор, а потому, что у него натура «восточная».

Чего стоят, например, мелодические орнаменты в его музыке! Они могут нравиться или не нравиться, но нельзя отрицать их чисто восточного колорита. Что касается грузинского многоголосия, то оно пришло из Греции, обосновавшись у нас еще в VII веке. Но дело ведь не только в многоголосии. Здесь много говорили о национальной характерности ритма. А разве он у нас баховский или бетховенский, а не восточный? Почему мы все время смотрим на то, что делается в западноевропейских странах? Почему мы невнимательны к тем художественным процессам, которые происходят на Востоке?..

Относительно молодежи. На нашей беседе раздавались голоса о моем «пессимизме», излишней критичности и пр. Надо ли мне тут клясться в любви к молодежи? Или достаточно напомнить тот факт, что я с молодежью работаю свыше сорока лет и среди моих учеников есть уже седые люди? В общей сложности я воспитал примерно сто двадцать музыкантов, из них по-настоящему талантливых немного. Но зато много таких, кто считает, что с помощью «грима» современной техники это можно скрыть. Вот против чего я восстаю!

Я думаю, что многочисленный отряд таких «новаторов» может создать опасный момент в развитии искусства. Поэтому и настаиваю: новаторство — это плодотворная художественная мысль, а как ты загримирован, мне безразлично. Надо оценивать художника по главному критерию — по содержательности...

Что греха таить: иногда концерты молодежи — наказанье божие на три часа! Я в таких случаях думаю: кем эти люди станут, чем будут зарабатывать хлеб? Хорошо еще, если одолели в консерватории науку и смогут преподавать хоть в музыкальных школах. А если нет, — тогда надо им срочно менять профессию.

*

Ю. Корев

Обозревая ход нашей беседы и возвращаясь к тем соображениям, которые были высказаны на состоявшейся дискуссии, я хотел бы сперва несколько дополнить суждение А. Баланчивадзе о соотношении традиций и новаторства. Он совершенно прав, утверждая, что традиции нельзя понимать как нечто ушедшее в прошлое, застывшее, лишь подлежащее изучению. Ибо, говоря о традициях реалистического искусства с непременным для него стремлением к жизненной правде, мы неизбежно придем к мысли, что самое главное в них — это... новаторство, это обретение нового, более совершенного, чем прежде, обогащенного предыдущим опытом и знаниями взгляда на мир, это открытие нового содержания в общественной жизни, в человеческой личности, наконец, это поиск — неустанный, неутомимый — истинно выразительных средств, единственной мерой ценности которых является не абстрактная «небывальщина», а соответствие конкретной, объективно значимой творческой задаче.

Но если так понять смысл традиции, то не означает ли сказанное, что мы попросту «снимаем» проблему соотношения ее с новаторством? Нет, ни в коем случае: проблема остается, и даже, пожалуй, наоборот — заостряется ¹. Ее решает каждый художник, решает в свое время — по-разному, индивидуально. Иными словами, каждому настоящему художнику (чье искусство, следовательно, неотъемлемо от национальной и интернациональной традиции) предстоит всю жизнь

_________

¹ Кстати, я не думаю, что ее нужно заменять, вернее, подменять проблемой индивидуального и национального или просто индивидуального. Безусловно, в последнем счете все в известном смысле сводится к проблеме личности человека-творца; но ведь и в этом случае, как в разговоре о процессах движения искусства (в прошлом и в настоящем), не обойдешь вопросы эстетические и этические, мировоззренческие, вопросы направления таланта.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

А. Баланчивадзе

*

Ю. Корев

Содержание