публики, организация редакционных бесед, «круглых столов», попытки развертывать дискуссии, публиковать различные точки зрения на одни и те же художественные явления и лишь после этого высказывать свои суждения.

Мы стремились и стремимся к максимальной объективности оценок, к поддержке объективно хорошей музыки, к правдивому отражению объективно значительных творческих событий, происходящих в музыкально-общественной жизни. Мы по-прежнему убеждены, что только открытые и откровенные творческие обсуждения, без амбиции и боязни критики, с полным уважением к различным точкам зрения при сохранении верности исходным эстетическим критериям реализма и народности, только такая ориентация может принести реальную пользу нашему общему делу развития художественной культуры. Должен сказать, что я вообще ненавижу всяческую групповщину, в чем бы она ни проявлялась. Считаю ее самой большой опасностью для музыкальной жизни, ибо она, как моль, вытравливает творческую атмосферу, ослепляет взаимным недружелюбием, сеет беспринципность.

Разумеется, даже самые добрые побуждения и установки не гарантируют безошибочность работы. Нас справедливо упрекают в недостаточной боевитости критики, а то и в отсутствии своевременной постановки действительно острых проблем, в недостаточной оперативности. Многие явления не находят еще достойного места на страницах журнала. Много описательности, нейтральности оценок в публикуемых статьях, не хватает глубины обобщения процессов, происходящих в советской музыке. Все это справедливо, и над устранением всех этих и ряда других недостатков нам предстоит еще основательно поработать.

Но кое с какими высказанными в Грузии претензиями трудно согласиться. Например, по поводу того, что наши печатные органы и Союзы композиторов якобы спокойно относятся к увяданию национальных начал в творчестве тех или иных талантливых композиторов и даже попустительствуют аналогичным тенденциям в воспитании молодежи. Действительно, в некоторых конкретных индивидуальных случаях мы призывали своих коллег не торопиться с категорическими оценками, проявить терпение, с большим доверием отнестись к художническим поискам, — именно в тех случаях, когда поиски продиктованы не прихотью, не погоней за модой, а внутренней потребностью к обновлению, освежению палитры выразительных средств. На этом пути, безусловно, были издержки, и они, вероятно, будут в свое время, или уже сегодня, осознаны. Но творческие процессы не надо форсировать, в особенности когда мы имеем дело со значительными дарованиями, в чьей идейно-эстетической позиции в принципе нет и не может быть никаких сомнений. Вместе с тем разве кто-нибудь ограничивал возможность остро критических суждений с трибуны общественных собраний? По-моему, ограничений не было: и в Москве, и в Грузии я, как говорится, своими ушами слышал выступления против нивелировки национального начала в творчестве и сам неоднократно выступал на ту же тему (например, дважды — на «Закавказской весне»). Печатались и — по тем же самым поводам — печатаются подобные высказывания и в нашем журнале.

В чем же тогда проявляется «попустительство», коль скоро речь идет о творческих вопросах? Хочется напомнить, что с высокой трибуны XXV съезда товарищ Леонид Ильич Брежнев специально подчеркнул: «Если... нет-нет, да и случается, что отдельные работники проявляют упрощенческий подход, пытаются решать административными методами вопросы, относящиеся к художественному творчеству, к разнообразию форм и индивидуальности стиля, то партия не проходит мимо подобных случаев, поправляет положение»...

В целом, разумеется, мы внимательно прислушиваемся к критическим замечаниям в наш адрес, стараемся найти конкретные пути преодоления недостатков. В этом мы надеемся на помощь всех своих друзей и товарищей по работе — композиторов и музыковедов.

В заключение я хочу выразить надежду, что публикация настоящей редакционной беседы еще более укрепит наши давние творческие связи с грузинскими музыкантами и послужит упрочению взаимного творческого доверия.

На авторских концертах

...М. Марутаева и В. Бунина

В первом отделении концерта, прошедшего в Малом зале Московской консерватории, звучали произведения Михаила Марутаева. Многочисленной аудитории были представлены два струнных квартета, Фортепианная сонатина и Адажио для скрипки и фортепиано, очертившие почти четвертьвековой творческий путь композитора. Его музыка с первого же прослушивания привлекает к себе открытым лирическим чувством, оптимизмом. Стройность форм, гармоничность, ясность замысла, присущие его сочинениям, восходят к классическим традициям. А свежесть гармонических красок, яркость неожиданных тематических сопоставлений, острота метроритма сообщают им особый современный облик.

Первый квартет Марутаева (1952) был сразу же тепло принят музыкальной общественностью и слушателями. Д. Кабалевский писал тогда, что «музыка квартета от первой до последней ноты едина по своему почерку, и сквозь некоторые внешние влияния все время отчетливо проглядывает симпатичнейшее творческое лицо автора» Динамизмом чувств примечательна первая часть (сонатное Allegro). Вторая, Andante, — мир светлой созерцательности. Эта атмосфера создается непрерывностью протяженной мелодии на фоне равномерного биения аккордов. В финале — скерцозном рондо — возвращаются образы радости и динамизм первой части.

Второй квартет (1957) раскрывает новые грани индивидуальности художника. Заметно расширился эмоциональный мир его музыки, светлые чувства соседствуют с углубленной мыслью, с моментами подлинного драматизма. Сочинение открывается экспрессивной фугой (Adagio). Резким контрастом к ней звучит скерцозная вторая часть. Но в шаловливости ее музыки порой прорываются тревожные нотки — предвестники драматического финала. Третья часть, Largo, — смысловой центр цикла. Глубоко искренняя, возвышенная музыка развивает настроение первой части. Образы финала драматичны. Стремительное движение и «захлебывающиеся» интонации главной партии определяют облик этого раздела формы; в нем появляются темы всех предыдущих частей, создавая тем самым стройную архитектонику целого.

Сочинения Марутаева были с большой увлеченностью исполнены Квартетом имени Прокофьева (в составе Л. Губерман, И. Листовой, Н. Бельской, К. Цветковой). Артистки прекрасно «услышали» и передали эмоциональность этой музыки. Заслуживает вообще внимания и уважения та отзывчивость, с какой ансамбль интерпретирует произведения советских авторов.

В исполнении В. Пикайзена и автора впервые прозвучал новый опус Марутаева — Адажио для скрипки и фортепиано. В этом сочинении, отделенном почти двумя десятилетиями от ранее исполненных, стали строже отбор выразительных средств, более углубленным характер лирико-романтических тем. Однако черты творческого почерка автора ясно ощутимы и здесь. Они — в широте мелодических интонаций, в стремительных взлетах пассажей, своеобразных унисонах, рождающих звуковую перспективу. Строгим и значительным интонированием В. Пикайзен подчеркнул все эти особенности.

Фортепианная сонатина пронизана радостью молодости, задором, лукаво-простодушным весельем. Написанная удобно, пианистично, эта изящная музыкальная акварель вот уже более двадцати лет звучит на концертной эстраде и в учебных аудиториях. На рецензируемом вечере ее исполнил сам композитор. Об авторских интерпретациях писалось и говорилось не единожды, но хочется еще раз сказать о той радости живого общения, которую приносит исполнение музыканта-творца и которую, думается, почувствовали все присутствующие в зале.

Во втором отделении вечера мы услышали две композиции для фортепиано («Фуга-фантазия» и концерт), несколько вокальных опусов и часть из Скрипичного концерта Владимира Бунина. Доминантой творческого облика этого автора является отчетливая национальная

_________

¹ Д. Кабалевский. Творчество молодых. «Советская музыка», 1957, № 1.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

На авторских концертах

...М. Марутаева и В. Бунина

Содержание