Выпуск № 6 (451) | 1976 - страница 25

необъятную широту родной природы, ароматное дыхание ее полей и лесов, плавную текучесть ее рек, скромность, ласковую нежность и вместе с тем размах русского характера?! Все это возникает перед мысленным взором, когда заслышишь лемешевский голос, западающий в душу с первых же звуков. Он рисует звуками, рисует словами, такая образность пения — дар редкий и великий.

За свой сорокалетний стаж в искусстве я слышала много хороших, даже превосходных певцов — и отечественных, и зарубежных. Но со всей ответственностью могу сказать, что певца такого обаяния, каким обладает Лемешев, я не встречала. А обаяние Станиславский считал высшим даром артиста. И действительно, сколько в голосе Лемешева нежной, мягкой лиричности и вместе с тем драматической содержательности в верхнем регистре, какое волнующее, мужественное звучание его низких нот! Это подлинно русский «грудной» голос, и называется он так, я думаю, потому, что в нем словно говорит сердце, поет душа («грудные» голоса, как свидетельствуют историки, были, например, у известных московских теноров прошлого — А. Бантышева и П. Булахова). Это-то и составляет, прежде всего, неповторимую индивидуальность Лемешева. А что может быть драгоценнее в искусстве, нежели яркость и самобытность личности художника?

К особенностям редкого таланта Лемешева относится его живое ощущение слова. Я имею в виду здесь не собственно дикцию — ею обладают и певцы, которые, не столько поют, сколько скандируют, выговаривая слова чуть ли не по слогам. Нет, в том то и дело, что при всей ясности дикции Лемешев всегда поет слитно; кантилена у него не дробится на отдельные слова, они слагаются в «бесконечную» мелодию. Послушайте хотя бы в его исполнении арию Синодала из «Демона», требующую широчайшего дыхания. Все гласные и согласные у него звучат, «тянутся», если можно так сказать, составляя единую линию. Например, певцы обычно избегают протяжную гласную «у», пытаясь подменить ее каким-то близким звуком. А Лемешев прекрасно выпевает это «у», извлекая из него мелодию. Отсюда и широта такая, что иной раз дух замирает!

Ленский

Что же касается отношения к слову, то смею сказать, что после Шаляпина такого слова в пении мы почти не слыхали. У Лемешева особый дар окрашивать слово эмоцией, наполнять его теплотой душевного содержания (иначе не скажешь), красотой поэтического чувства. Когда нужно «просветлить» слово, например такое, как «ангел», певец чуть «откроет» звук (чего, допустим, итальянцы себе не позволяют), а если эмоция грустная — Лемешев «затемнит» звук, «прикроет» его. Но каждый раз он это делает по-разному, в зависимости от того, что и как надо выразить в пении. Такой богатейшей палитрой красок обладает певец. Вот споет Лемешев слово «неземная» (Романс Дубровского) своим каким-то необычайно светлым, немного открытым звуком, и вы верите, что это действительно неземная любовь. И вот что замечательно — при всей столь разнообразной выразительной гамме никогда в голосе Лемешева не возникает «пестроты». Певец умеет слить все эмоциональные оттенки слов в целостную фразу. Так рождается лемешевская русская кантилена, пленяющая ровной

широтой распева — нотка в нотку, сверкающая игрой светотеней, окрашивающих слово.

Здесь можно вспомнить все оперные партии Лемешева. Но прежде всего приходит на память его Каватина Берендея. Вот уж где безбрежной кажется широта дыхания, идеальной — ровность вокальной линии. Все звучит, как требует композитор, — grazioso, dolce и amoroso; слушатель завораживается так же, как заворожен сам Берендей чудесным образом Снегурочки. Вы даже не ощущаете пауз между фразами. Конечно, этому помогает непрерывность виолончельного контрапункта. Но прежде всего здесь проявляется умение певца заставить «звучать» и паузы. И какой дивный фальцет на чистом си второй октавы с легатированным движением на сексту вверх! И все dolce — все в единой звуковой манере. В то же время вы совершенно не чувствуете, что певец занят процессом звуковедения. Все естественно, все искренно, все в образе.

Е. Катульская, которая, как известно, начинала свою сценическую жизнь в Мариинском театре, вспоминала Берендея в исполнении Ершова. Но я не представляю себе иного Берендея, нежели лемешевского. Причина этого, мне думается, кроется не только в красоте голоса, кантилены, в искренности. Неотразимо воздействует на слушателя доброта, которая разлита в каждом звуке, в каждом слове Берендея, во всем его облике. Я бы сказала, что эта черта отличает все персонажи Лемешева, порой весьма разные по характерам, по судьбам. Его герой может быть озорным, как Альмавива, мятущимся, как Вертер, даже «разбойником», как Фра-Дьяволо, но всегда он чист душою, человечен, искренен и добр. Доброта таланта Лемешева, очевидно, и составляет суть искусства певца, то его обаяние, которое и по сию пору сохраняет ему всенародную любовь. Перефразируя Пушкина, можно сказать, что миллионы слушателей с таким энтузиазмом всегда встречают Лемешева потому, что в течение полувека чувства добрые он лирой пробуждал.

Насколько близок душе артиста образ владыки берендеева царства, видно из того, что совсем недавно Лемешев выступил в этой роли в драматической постановке на концертной эстраде¹. «Я почувствовал необыкновенное волнение от соприкосновения с поэтическими образами Островского. Ныне в мудром старике Берендее я как бы переживаю свое прошлое и новую творческую молодость», — сказал Сергей Яковлевич в интервью перед спектаклем. Какую же неистребимую жажду творчества надо испытывать, какую надо иметь выдержку, чтобы впервые провести драматическую роль, да еще без суфлера, и провести ее тонко, вписавшись в целостную концепцию постановки! А что касается молодости, то хочется сказать: «Сергей Яковлевич! Вы молоды не только для многих Ваших ровесников, но и для молодежи, встречающей Вас бешеными овациями на каждом концерте».

Возвращаясь к анализу вокального искусства Лемешева, я хочу обратить внимание читателя на его исключительную академичность. При всем богатстве «раскраски» слова, фразы певец никогда не отходит от указаний композитора. Все «точки», все «вилочки», все паузы соблюдаются Сергеем Яковлевичем с предельной точностью. Если на высокой ноте указано forte, будет forte, если по традиции требуется фальцет, будет фальцет. И какой! Я в десятый раз переслушиваю запись Романса Дубровского и не перестаю удивляться, с каким мастерством певец берет фальцетом заключительное си-бемоль второй октавы. Мало того, что оно звучит очень красиво, мужественно. Но Сергей Яковлевич его еще дважды филирует: сначала от piano к forte и затем снова сводит на piano. А это, можно сказать, «высший пилотаж» вокального мастерства! И к тому же звучит вся фраза необычайно выразительно. Я от души советовала бы нашим молодым певцам, даже увенчанным уже почетными званиями, слушать записи Лемешева и учиться у него и культуре пения, и культуре фразировки. Это лучшая школа, которую не всегда даст и консерватория. Дело в том, что далеко не все педагоги могут сами показать, как надо спеть ту или иную фразу (что, например, замечательно делала Е. Катульская). И как не протестуют иной раз против «показа», все же это весьма активное средство воздействия на молодого певца, если он музыкален и способен не копировать, а претворять по-своему то, что слышит. И я почему-то не сомневаюсь, что сам Сергей Яковлевич отшлифовал во многом свое мастерство, слушая записи великих теноров мира. О последнем свидетельствует тот факт, что в своей книге он интересно и точно анализирует детали исполнения Джильи. Всего этого я хочу пожелать и молодежи.

Отметить нужно и то, как Лемешев по-разному поет русский и западноевропейский репертуар. В русской музыке у него и русская певучесть, и полная свобода красочной па-

_________

¹ Сказка А. Островского с музыкой П. Чайковского была исполнена силами коллективов и солистов Всесоюзного радио и Центрального телевидения 14 марта с. г. в Колонном зале Дома Союзов.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ленский

Содержание