думается, критика не вполне оценила ее достоинства. Эта музыка примечательна и своеобразным ракурсом преломления «голоса» великого пролетарского поэта, и оригинальным решением темы. Композитор воссоздал революционный пафос, броскую плакатность поэзии Маяковского, самобытнейшую ритмику его стиха, глубокую, нежную лирику, поражающую своей простотой, свежестью и хрупкостью. Особенно сильное впечатление производят, на наш взгляд, две первые части цикла. Основная тема первой части буквально врезается в память — настолько ярки и точны ее интонации. Не случайно именно эта мелодия звучит в увеличении в финале кантаты, становясь торжественным гимном, венчающим все сочинение.

Вторая часть («Кое-что про Петербург») вызывает неожиданные ассоциации с шедевром русской музыки — Хором поселян из «Князя Игоря». Конечно, эпическая традиция Бородина преломлена здесь индивидуально, но она удивительно органично сливается со всем образным строем кантаты.

Отметим, кстати, что эпическое начало ощущается и во многих других сочинениях автора, но, пожалуй, наиболее явственно — в Третьей симфонии, посвященной памяти отца композитора, Я. А. Эшпая. Правда, средства эпической драматургии обогащены здесь приемами, специфическими для лирико-трагедийной образности. Драматическую повествовательность Andante сменяет стихия головокружительных призрачных, зловещих теней (Vivo), напоминающая dance macabre; следующий этап — печальная, скорбная песня (Largo) и — венчающее сочинение гневно протестующее Allegro assai. Лишь в коде симфонии композитор подводит философский итог всему эпико-драматическому повествованию, выраженный в мудрых и поэтичных словах марийской народной песни:

Воды текут — берега остаются.
Птицы улетают — гнезда остаются;
Листья осыпаются — деревья остаются,
Мы уходим — вы остаетесь.

Жизнь отцов продолжается в детях, бережно хранящих их заветы…

В качестве лейтмотива симфонии композитор избрал тему хора Я. А. Эшпая «Уремет воктен» («На улице»). Органично вошла в музыкальную ткань сочинения и подлинно фольклорная марийская мелодия.

В работах об Эшпае неоднократно отмечалось, что Третья симфония стала одной из вершин его творческой эволюции, о чем свидетельствуют глубина обобщения жизненных явлений, единство традиционного и новаторского, совершенство формы.

Наметившиеся в симфонии тенденция к одночастности, стремление выявить основную идею в непрерывном развитии, как мы часто говорим — на одном дыхании, наиболее отчетливо сказались во Втором фортепианном концерте и Концерте для оркестра, воплотивших самые яркие грани дарования композитора.

Оркестровый концерт, созданный всего за 17 дней, — необычайно динамичное, импульсивное сочинение. Оно захватывает слушателей бьющим через край темпераментом, оптимизмом и поистине мастерским владением искусством импровизации. Как известно, Эшпай смело соединил в этой партитуре традиции concerto grosso с некоторыми особенностями джазовых композиций, выбрав, соответственно, солирующий состав (труба, контрабас, фортепиано и вибрафон) и предельно насытив партитуру своеобразной, остро синкопированной ритмикой ударных. Естественно, для исполнения этой партитуры требуется не только высокий профессионализм музыкантов, но, пожалуй, самое главное — ощущение свободы, раскованности и, если хотите, азарта, но ни в коем случае не механическое воспроизведение нотного текста. И вот такой свободы, зажигательного ритмического пульса, как нам показалось, подчас недоставало иным солистам, хотя в целом сочинение прозвучало достаточно ярко и броско, в чем немалая заслуга Д. Китаенко, дирижировавшего в тот вечер Государственным симфоническим оркестром Союза ССР.

Второй фортепианный концерт написан сравнительно недавно, в 1972 году, и подтверждает высказанную однажды композитором мысль о том, что художник должен владеть достаточно широким арсеналом современных средств, дабы наиболее полно выразить свою мысль (конечно, при условии строжайшего отбора). Успеху сочинения во многом способствовала авторская интерпретация, подчеркнувшая ясность, логичность тематизма, внутреннюю энергию, выпуклость драматургического рельефа, четкую, лапидарную ритмику.

Напомним попутно, что Эшпай, помимо композиции, много внимания уделяет исполнительству. (В Московской консерватории он занимался в классе В. Софроницкого.) Пианизм его пронизан современностью, отличается крупным штрихом, виртуозным блеском и артистизмом. Эмоциональная открытость, искренность высказываний в его игре сочетаются с тонкой нюансировкой, интересными колористическими находками.

Своеобразным лирическим интермеццо на авторском вечере стали Вариации на тему Н. Я. Мясковского. Сочинение это создано к 100-летнему юбилею Московской консерватории. В основу цикла положена одна из тем Шестнадцатой симфонии Мясковского. Музыка вариаций, серьезная и чистая, — не только дань уважения и преданности корифею советского симфонизма, в ней ощутимо творческое развитие его заветов, в первую очередь самого главного — «Быть художником наших дней».

А. Григорьева

…М. Зариня и З. Левиной

В первом отделении этого концерта (Малый зал консерватории) исполнялись произведения Маргера Зариня. Казалось бы, невозможно в сорокапятиминутной программе дать полное представление о столь многогранном художнике. Однако составители программы сумели достаточно рельефно высветить основные черты творческого портрета латышского мастера.

Броскостью, театральностью привлекла фортепианная прелюдия «Праздник песни», вызывающая в памяти начало шумановского «Карнавала». Пьеса написана в конце 40-х годов и представяет собой виртуозные вариации на народную тему «Я не шла бы той дорогой». Торжественные фанфары, красочные терцовые сопоставления, быстрые пассажи, как бы рисующие праздничную атмосферу, — все это промчалось перед слушателями быстрым пестрым потоком. Герман Браун умело воспользовался возможностью продемонстрировать свое пианистическое искусство.

А затем последовали «Четыре японские миниатюры» на слова поэта XVII века Матсуо Басё — пример тончайшей импрессионистской звукописи в латышской музыке. «Японские миниатюры» — это своеобразные музыкальные зарисовки одного пейзажа, объединенные попарно, с постепенным нарастанием контраста. Как известно, яркие контрасты, неожиданные сопоставления вообще характерны для музыки Зариня. Однако благодаря четкому, дисциплинированному мышлению композитора его циклы драматургически безупречны.

Первая миниатюра — «Сад под дождем». Трудно, конечно, назвать вокальную партию подчиненной, если ее поет Лайма Андерсен-Силаре. Однако в данном случае вокальная линия действительно предельно проста, а все богатство импрессионистской звукописи — в фортепианном сопровождении (вновь — Г. Браун). Мелодия, излагаемая в партии левой руки, опирается на такое, казалось бы, традиционно восточное для европейской музыки средство, как целотонная гамма, правда в оригинальном сочетании с пентатоникой. А в партии правой руки, словно капли по веткам деревьев, «стекают» хроматические цепочки разложенных трезвучий. Хроматическая линия продолжена в третьей, самой короткой миниатюре — зарисовке осеннего вечера. Ее организуют лейтинтонации уменьшенной октавы и тритонов и обрамляет крошечный ритурнель, основанный на тех же интонациях.

Рядом с этой щемящей диссонантностью особенно прозрачны двухоктавные дублировки пентатонной второй части и еще более лучезарна наивная радость финала: «зимний сад ночью, лучи, как струны, и звон цикад». Трихордные и тетрахордные попевки в духе народных веснянок изложены в двух параллельных линиях: A-dur и As-dur (образное переосмысление лейтинтонаций третьей части): этот простейший прием придает фактуре светлую звончатость.

Еще один образно-стилистический пласт творчества Зариня — гротеск, скерцозность — раскрывает вокальный цикл на стихи Е. Евтушенко, блестяще исполненный Гурием Антиповым в сопровождении фортепианного квинтета. Снова четыре песни, но на сей раз контрасты не только в настроении, но и в тематике: от пародийно-серьезного начального монолога «Моей собаке» до финального прославления Революции — сурового и в то же время «веселого дела», для которого нужны и волевые ритмы марша, и задорные напевы пачанги («Революция и пачанга»). Во второй песне («Парижские кафе») механической токкатности деловой жизни центра города противопоставлен уютный наигрыш блюза в кафе рабочих окраин. Откровенным гротеском звучит третья песня («Ракеты и телеги»), высмеивающая косность и рутину в искусстве.

Заринь удачно пародирует здесь музыкальные штампы разных времен: от бодрых кадансов современного песенного «ширпотреба» до бравурных оркестровых tutti классической оперы. Заринь, кажется, первым из латышских композиторов обратился к музыке предклассических эпох. В «Партите в стиле барокко», в «Concerto innocente», а также в прозвучавших на этом вечере «Песнях Билитис» он стилизует самый, так сказать, популярный слой музыки барокко: художника привлекают легко ложащиеся на слух танцевальные мелодии и типичные секвентные обороты итальянского концертного стиля. Композитор сумел вернуть им первозданную свежесть и трепетный лиризм.

Пожалуй, именно романтической влюбленностью в искусство, в его непреходящую красоту увлекают слушателей «Песни Билитис». В Малом зале консерватории их спела Л. Андерсен-Силаре — первооткрыватель многих страниц творчества Зариня.

Билитис, легендарная последовательница Сафо, прославляла в своих стихах красоту жизни, гармонию человека и природы, любовь. В эпоху барокко на подобные стихи нередко создавались кантаты для солирующего голоса и баса. И Заринь, соблюдая «правила игры», поручает сопрано и органу свой миниатюрный трехчастный цикл с традиционным быстрым трехдольным финалом.

В Вариациях на тему ВАСН (их исполнил известный органист Петерис Сиполниек) также соблюдены «условия» жанра: террасообразные сопоставления пластов звучности с постепенным подключением регистров — вплоть до финального organo pleno, традиционные полифонические преобразования темы, жанровые метаморфозы, вызывающие в памяти то арии из баховских «Страстей», то токкаты и фуги великого немецкого мастера. В отличие от «Песен Билитис», в этих вариациях нет-нет да и промелькнет легкая ироническая улыбка композитора. В самом деле, почему бы не включить в серию жанровых вариаций вальс, регистровка которого удивительно напоминает наигрыш шарманщика? Однако все завершается вполне благопристойно — мощным и лучезарным аккордовым кадансом.

Второе отделение было посвящено музыке Зары Левиной. Незадолго до этого вечера музыкальная общест-