и материал народного искусства. В какой-то мере перед слушателями развернулся и процесс формирования композитора, ибо Соната для скрипки и фортепиано написана в 1962 году, «Текинские фрески» — в 1970 году, а Три газели для гобоя и фортепиано — в 1975-м. Такое сопоставление оттенило свободу и глубину претворения народного в сегодняшних сочинениях Нурымова, подчеркнуло их психологическую тонкость, отобранность красок.

Сонату для скрипки и фортепиано исполнили Л. Бруштейн и З. Бутырина. Л. Бруштейн — постоянная пропагандистка новой камерной музыки — стремилась передать природу этого произведения. Ясная опора на национальный мелодизм побудила исполнителей искать своеобразные жанровые краски для певучести второй темы allegro и второй части, танцевальной скерцозиости эпизода. Непосредственность чувства, прямоту высказывания артистки сумели воплотить вполне.

Фортепианные прелюдии прозвучали в исполнении автора. Их лирическая природа определенно была связана с туркменскими мотивами, равно как и в прозвучавших впервые Трех газелях для гобоя и фортепиано. Их интерпретаторы — Ю. Римас и А. Бахчиев уловили своеобразный замысел композитора: гобой и фортепиано соединяются двумя прихотливо соотносящимися линиями, подражая древней декламации в сопровождении ударного инструмента — тамбура. Свободная, полуимпровизационная форма этих миниатюр требует от исполнителей отточенности ансамбля и особенной изощренности фразировки. Жаль, что этот замысел, достаточно далекий и незнакомый столичному слушателю, никак не был сообщен. Вообще, отсутствие вступительного слова, прежде сопровождавшего авторские вечера, здесь было особенно досадным, поскольку звучала музыка пока малоизвестного молодого композитора далекой республики.

«Текинские фрески», исполненные ансамблем солистов под управлением А. Корнеева, сам автор определил как картины родного края. В этих изящных миниатюрах, тем не менее, мало собственно изобразительности. Верно, что их музыка воплощает своеобразную пространственную красочность Туркмении — свободную ширь горных просторов, прохладную глубину ущелий, ажурные контуры знойного марева пустынь. Но все это живет в звуковых образах отраженно, как бы резонируя сложному миру души, ее лирическому строю, поэтическому слуху художника. Может быть, более «близкое» ухо уловило бы в музыке черты вполне определенных образов, но мне показалось, что скачкообразные ритмы в сюите выражали не столько «буйный бег ахалтекинских коней», сколько общий динамический нерв музыки.

Еще раз повторю: очень и очень не хватало нескольких точных и тактичных слов, вводящих в природу демонстрируемой музыки.

*

Говорить о втором отделении концерта нельзя без того, чтобы не «перевести дыхания». И знак раздела («звездочка») здесь не случаен. Помнится, первые рецензии на авторские концерты отмечали — как удачу — соединение разных имен в одной программе. Увы, прослушанный оставил в этом смысле неблагоприятное впечатление.

До сих пор авторские вечера Бюро пропаганды советской музыки выдерживали стиль камерных концертов, чему вполне соответствовало первое отделение. Однако второе и по содержанию, и по тону ведения было резко иным — типа клубной встречи с композитором. Ни манера «общительности» автора за роялем, обращавшегося к публике с комментариями по ходу исполнения, ни откровенно эстрадный характер большинства прозвучавших песен не отвечали тому психологическому настрою, который создался после первого отделения. По существу в этот вечер состоялся не концерт в двух отделениях, а два полконцерта, неведомо почему объединенных одной шапкой; каждый из них требовал своей публики, своего настроения и антуража. Упреки здесь могут быть только к составителям программы: важность психологической установки при восприятии искусства уже доказана учеными, и пренебрежение ею вряд ли принесет пользу важному делу художественной пропаганды. К тому же Валентина Жубинская — автор плодовитый, и, по-видимому, можно было подобрать сочинения, более подходящие для камерной программы.

Сразу скажем, что исполнители прекрасно справились со своими задачами. Это относится и к вокалистам — В. Кудрявцевой и В. Журавлевой, А. Розуму и Л. Карпихину, и к самой В. Жубинской — отличной пианистке. Особенно хочется отметить естественную, органичную музыкальность В. Журавлевой, исполнившей «Десять детских музыкальных зарисовок» на слова В. Викторова. В этих песенных миниатюрах очень уместны были и тонкость фразировки, и отчетливость дикции, и простая манера держаться на сцене. Да и с музыкальной стороны они показались нам более корректными.

Что касается фортепианных вариаций «Картинки русской зимы», открывших отделение, то исполнила их автор легко и бойко, однако по своим художественным достоинствам они достаточно скромны.

Еще более скромными в художественном отношении показались эстрадные песни. Музыка их до крайности знакома — в ней встречается все, что есть в десятках образцов этого жанра. Тексты же порой навевали уныние своей непритязательностью. Вот примеры мнимо глубокомысленной метафоры:

А вода глубока.
Как душа рыбака…

маловразумительных антитез:

Мы идем навстречу свету
И туда, где правит тьма…

непонятных констатаций:

Молчит (?) телефон —
Все гудки да гудки…

разбитных «зазываний»:

Ее избушка — на курьих ножках,
И от нее ты добра не жди.
Постой, Сережка,

Еще немножко,
И от меня ты не уходи!

Неужели такое надо пропагандировать?

Думается все же, что Бюро пропаганды советской музыки создано не как дополнительная к филармонии и Рос-, Гос- и Москонцерту прокатная организация. Прекрасно, что число концертов под его грифом все увеличивается. Но, вероятно, необходимая и большая взыскательность в отборе программ.

Д. Дараган

…Вл. Успенского и Б. Горбульскиса,
…Я. Цигляра и В. Дмитриева

За время существования такой важной формы пропаганды советской музыки, как авторские концерты, в их организации и проведении уже сложились определенные традиции: стремление возможно полнее показать искусство и наших мастеров, чей многолетний путь уже отмечен значительными творческими успехами, и композиторской молодежи дает возможность представить слушателям разнообразие советской многонациональной музыкальной культуры, различные этапы ее становления и развития. Потому, вероятно, на этих вечерах звучат не только новинки, но и сочинения, порой созданные довольно давно.

Отрадно, что «географический диапазон» вечеров все более расширяется. Представители многих наших республик постоянно демонстрируют свое искусство столичной аудитории. Разнообразен и жанровый состав концертов — звучат камерно-инструментальные сочинения, хоровые, вокальные опусы.

Два концерта, состоявшиеся в Октябрьском зале Дома Союзов, и по подбору репертуара, и по характеру произведений несколько отличались от сложившихся форм подобных вечеров. Речь идет о встречах с композиторами Беньяминасом Горбульскисом (Вильнюс), Владиславом Успенским (Ленинград), Яковом Цигляром (Киев) и Владимиром Дмитриевым (Ленинград). Первая из них (Б. Горбульскис — Вл. Успенский) была почти целиком выдержана в духе эстрадного вечера. Программа включала главным образом эстрадные песенные номера, перемежавшиеся фортепианной импровизацией на темы этих же сочинений. Исключение составили лишь два произведения Успенского — Прелюдии для фортепиано и вокальный цикл «Музыкальные рассказы» на стихи В. Маяковского.

Несомненно, эстрадный жанр — жанр необычайно демократичный и популярный, заслуживающий всяческого внимания и поддержки. Но все же возникает вопрос: так ли уж необходима пропаганда его именно на авторских концертах, тем более что творчество данных композиторов вовсе не ограничивается сферой одной только эстрадной музыки? Как уже было сказано, впечатления о работе Успенского в других жанрах слушатели могли получить, прослушав яркие, построенные по принципу острого контраста фортепианные прелюдии и вокальный цикл на стихи В. Маяковского, где обаяние поэтического текста органично отразилось и в звукообразах. Бережное внимание к слову, стремление возможно более гибко следовать за всеми его смысловыми поворотами обусловили интонационный облик вокальной линии, то капризно-изломанной, то певучей. Удачно исполнили цикл Н. Шульская и пианистка И. Тайманова.

Что касается Горбульскиса, то его творчество было представлено московской публике исключительно эстрадными опусами, по-своему привлекательными (например, «Песня о Балтийском море», «Это было летнею порой», «Жизнь прекрасна»), но все же жаль, что мы не услышали опусов этого композитора, выдержанных в другом характере.

В песенном концерте Я. Цигляра и В. Дмитриева доминировал тот же откровенно эстрадный стиль. Правда, здесь было больше исключений: несколько номеров из песенного цикла о сталеварах, вокальная поэма «Любовь поэта» Цигляра, а также иные произведения Дмитриева, но все же в целом и на этот раз концертную эстраду Октябрьского зала заняла популярная лирическая песня.

Отдельно хочется сказать о цикле «Любовь поэта», поскольку это сочинение и по жанру, и по масштабу, и по эмоциональному воплощению явно выделилось из всего, что прозвучало в концерте. Текст поэмы создан по мотивам старинной восточной легенды, в музыке ощутимы традиции русской вокальной классики, точнее — традиции романсовой восточной лирики Римского-Корсакова и Рахманинова. Они своеобразно претворились в интонационном строе сочинения. Медленные, протяженного дыхания эпизоды привлекают истинной кантиленностью, вокальная партия песенно-ариозного характера развивается свободно, не скованная какими-либо замкнутыми построениями. Форма поэмы основана на принципе сквозного развития и логически вытекает из мелодического развертывания, хотя внутри нее заметны относительно завершенные фрагменты с насыщенными драматическими кульминациями.

«Любовь поэта» с большим артистизмом спела М. Ефимова, показав себя чутким интерпретатором; аккомпанировал ей автор.

Сочинения Дмитриева порадовали разнообразием художественных решений. Так, песня «Школьному другу» (ее исполнила Н. Покровская) отмечена естественностью, мягкостью мелодики, строгостью и ясностью гармонии и фактуры. «Лесная быль» — драматический монолог, насыщенный внутренней экспрессией. Вокальная линия его пронизана речевыми интонациями, возгласами; декламационно-речитативный характер, масштабность и развитость фортепианной фактуры сообщают этому опусу черты баллады. Спевший ее Ю. Леонов верно почувствовал напряженный нерв произведения и убедительно передал его.