Отрицательно относится тов. Луначарский к трансляциям по радио пьес.

— Если радиослушатель их принимает, то это еще не значит, что он ими доволен. Я уверен, что слушают их за неимением чего-нибудь лучшего. Трансляция пьес по радио похожа на впечатления слепого в театре. Радиопьесы нужны, но не такие, как сейчас. Надо создать слуховые пьесы, ни на минуту не забывая, что радиовещание имеет в виду только слушателя, а не зрителя.

Не все здесь, конечно, в равной степени актуально. Труд но согласиться, например, с суждением Луначарского о недопустимости передач балетной музыки — богатый опыт нашего радио свидетельствует об обратном. Но многое из сказанного наркомом интересно и перспективно. Взять, к примеру, мысль о создании специальных радиопьес. Или мысль о подготовке на радио новых опер, не дожидаясь театральных премьер. История советского радиовещания подтвердила справедливость предвидений Луначарского.

А. Луначарский

Бетховен

Нижеследующий текст представляет собой стенограмму выступления Анатолия Васильевича Луначарского на собрании рабочей молодежи Москвы, перепечатанную затем (по всей вероятности, без авторской корректуры) в с «Информационном бюллетене ВОКСа» за 1927 год.

В этом выступлении Луначарский развивает мысли, уже знакомые нам по публикациям в сборниках «В мире музыки» и «Из истории советской бетховенианы». Форма же подачи здесь весьма оригинальна: она, без сомнения, обусловлена характером аудитории, перед которой выступал нарком. Некоторые упрощения в данном случае были неизбежны (современный читатель без труда обнаружит их), однако гораздо более удивительно мастерство Луначарского-пропагандиста, буквально в нескольких фразах раскрывающего перед неподготовленным слушателем сложнейшие проблемы социологии музыки.

Выступление печатается с некоторыми сокращениями, вызванными текстуальными совпадениями с ранее публиковавшимися материалами и — в немногочисленных фрагментах — неясностью стенограммы.

<...> Бетховен был представителем такого момента, во время которого музыка взобралась на чрезвычайно большие вершины.

Я бы сказал, он родился и жил в самых счастливых условиях, какие можно только вообразить для музыканта. Конечно, если бы вы знали, как жил Бетховен, вы, может быть, стали бы смеяться. Он родился в бедной семье, отец его был пьяницей, негодяем. Он был музыкальным лакеем у разных придворных магнатов, которые терпеть его не могли, которые платили ему презрительной ласковостью как ценному таланту, своеобразному шуту. Так относились магнаты тогда к артистам, поэтам, музыкантам, которые доставляли им развлечения. Он оглох, а для музыканта это ужасная вещь, он никогда не был счастлив в любви. Его большая романтическая привязанность к женщинам всегда встречала препятствия. К концу жизни он любил судорожной любовью своего племянника, который был, однако, мелким человеком и почти негодяем, который за все его заботы в благодарность не давал ничего, кроме разочарований и тяжелой тоски. Жизнь его окутана мраком. Чрезвычайно редко у него бывали хорошие моменты, а я говорю, что он жил в самых счастливых условиях для музыканта. Я это не только повторяю, но после того, как я дам некоторый социологический анализ этих условий, вы поймете, что некоторые несчастья и типичные черты талантливого интеллигента тоже были для него выгодны — не как для человека, а как для творца, не как для Бетховена, который прожил на земле, а как для «вечного» Бетховена. Он остался жив вместе с нами для всего человечества. Вот почему, товарищи, жизнь Бетховена была в высшей степени счастливой.

Музыка стала развиваться быстро и пышно

в XVII веке и особенно, можно сказать, во второй половине XVIII века. С середины XVIII века начинаются те процессы, которые потом подготовили Великую французскую революцию. Все разлагается; из мещан и крестьян молодежь, так сказать, перехлестывает через борта, уходит куда глаза глядят, бродит из страны в страну, ищет мест лакея, секретаря, старается быть журналистами, писателями, посвящающими свои произведения разным барам, или музыкантами. И демократия, о которой когда-то Наполеон сказал, что демократия есть карьера, открытая талантам, начинает сказываться. Некоторые, выбравшиеся из низшего сословия, достигают славы, денег, высокого общественного положения, чего раньше в обществе тогдашнем не было. А здесь стало возможным. Но, конечно, гораздо большее количество гибло, затаптывалось в этой конкуренции, разочаровывалось, умирало или превращалось в негодяев, преступников, которых колесовали. Словом, многие свихивались, становились мусором человечества. Это сопровождалось множеством страданий честолюбия и волнений, самыми разнообразными авантюрами. Любовь совсем иной стала: не спокойный уравновешенный разврат средних веков, допущенный средневековой церковью и государством, и не спокойный уравновешенный брак на подходящей невесте, которую выбирают отцы, — в этой авантюристской жизни интеллигентская молодежь поднимала глаза на всякую. Словом, любовь стала индивидуальной, люди стали выбирать, и на этой почве возникло множество препятствий, множество крушений, множество страстей. Не удивительно, что всем этим стало переполняться сознание, внутренняя жизнь тогдашней интеллигенции. <...>

И вот эта новая жизнь, разнообразная, неуравновешенная, страстная, в которой было столько воплей к будущему, столько желаний, боли и проклятий, она и стала находить выражение в новой музыке. Вот почему в то время, как многие другие искусства стали понижаться, в то время, когда стало разлагаться социально-индивидуалистическое общество, в это время музыка чрезвычайно высоко взлетела. И если бы от таких музыкантов, как Глюк и Моцарт, которые были первым великим порождением этой новой демократической интеллигенции, если бы от них вести прямую линию дальше, то мы увидели бы, что эта индивидуальная музыка чем дальше, тем больше становилась личной, тем более она закапывалась в капризы, в настроения, в неожиданные извороты внутренних переживаний и дошла до таких утонченностей, иногда почти сумасшедших, иногда плохо понимаемых другими, как в музыке Шумана и Шопена. И дальше она развивается все больше этим путем, уходя в дебри индивидуальных капризов, оригинальнейшего творчества, совершенного выражения человеком своих деяний, моментов и т. д. И, конечно, это индивидуальное, это личное начало в музыке придавало ей громадное внутреннее содержание, разнообразие и требовало организации. Чем больше этот мир ощущений мог быть организован вокруг каких-то центральных идей, чем больше он становился общественным и понятным каждому, тем скорее он мог найти огромную аудиторию, тем скорее он вырастал в величественную музыку. Музыка величественна тогда, когда в нее вливаются колоссальные общественные формы. Этой колоссальной общественной формой и была Великая французская революция. <...>

Бетховен был не тот человек, который мог бы смотреть на судьбу, на общество, на собственную жизнь сквозь розовые очки. Он знал, что все это — суровая действительность, что наш путь усеян терниями, что наше плавание идет по бурному морю и каждую минуту может наткнуться на подводные камни. Это представление о мире, о судьбе, о среде, в которой мы живем, как о колоссальном и сопротивляющемся хаосе, свойственно Бетховену. Он не прикрашивает положение человека, он иногда с почти близким к отчаянию мужеством заявляет: страшно жить на свете. Скорби, великие муки, которые подстерегают нас, огромны. Неправда в мире еще царит. Но он не сдается, он не пугается судьбы, когда она стучит в его дверь каменным кулаком. И когда он говорит, что судьба эта тяжела, что нужно будет вынести много ран, он не отступает в борьбе, и, хотя он знает, что борьба тяжела, что здесь гибнут часто лучшие, он страшно глубоко, бесконечно твердо верит в несомненность победы.

И эта несомненность победы, разрешение всех этих диссонансов, всех этих разнозвучий, всех этих несовершенств в каком-то высшем порядке через борьбу, — это и есть внутренняя религия Бетховена. Такова была основная сущность бетховенской музыки. К этому прибавляется еще и то, что он великолепно описывал человеческие страдания и борьбу. Вместе с тем он знал, что самый суровый путь, по которому мы идем, — путь борьбы, обороны, наступления на судьбу, общественную и космическую, — он иногда бывает и украшен цветами. Он знал, что такое непосредственная веселость ребенка, он знал, что может дать грация, нежность женщины. Он знал, как это важно — найти веселый час, в который можно непринужденно посмеяться. И все эти радости, которые являются источниками нового здорового чувства, намеком на будущее сча-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

А. Луначарский

Бетховен

Содержание