Выпуск № 3 (436) | 1975 - страница 6

как нельзя лучше способствовал выражению главной идеи оратории — чувства любви к великому и простому Ильичу.

В одночастной Симфонии А. Холминова (я слушаю ее второй раз) наиболее удались экспозиционный и разработочный разделы. В целом партитура увлекает образностью тематического материала, эмоциональным накалом (преобладает энергический характер с ярко выраженным драматическим оттенком), сочностью оркестровых красок. В репризном же и заключительном разделах драматургическое напряжение спадает и мастерски завоеванный эффект словно рассеивается. В итоге возникает, с одной стороны, ощущение затянутости целого, с другой же — недосказанности. Неуравновешенность формы не снимает, однако, у слушателя ощущения жизненной содержательности музыки; это проявляется, в частности, в импульсивности ритмов, нередко близких, на мой слух, к негритянскому фольклору. Лучшие страницы Симфонии воспринимаются как живой отзвук современности, в них слышится взволнованная мысль композитора о незатухающей борьбе людей далеких континентов за независимость и счастье.

Основная удача симфонической поэмы Н. Пузея “Героика”, посвященной памяти погибших космонавтов, на мое восприятие, заключается не столько в полноте раскрытия героического начала (хотя оно присутствует в сочинении), сколько в образной живости, я бы сказал, “живописности” музыки (не без элементов иллюстративности), в выразительности музыкальной драматургии и лирической теплоте (особенно в заключении поэмы). Порадовала оркестровка; отмечу, среди прочего, эффектное использование органа. “Героика” заслуживает внимания как одна из удачных попыток воплощения темы космоса в нашей музыке.

Искрометная, стремительно несущаяся увертюра А. Луппова “Юность КамАЗа” тематически связана с фольклором народов Поволжья. Некоторые музыканты, с которыми я говорил после концерта, упрекали композитора за облегченность решения темы. Но полагаю, что композитор ставил перед собой достаточно скромную задачу передать задор, порыв молодежи, и с данной задачей он справился. Побольше бы таких произведений, радостных по настроению, способных с первого же знакомства вызвать непосредственный эмоциональный отклик широкой аудитории!

Фортепианный концерт Б. Гецелева убедительно свидетельствует о зрелости его технического мастерства (кстати, автор отлично исполнил сольную партию). Мне показалось, однако, что первостепенное значение для композитора имела все же “система средств”. Быть может, поэтому, хотя сочинение вполне традиционно по форме и вообще строго и точно скомпоновано, эмоциональное воздействие музыки (по крайней мере, по моему впечатлению) в целом невелико из-за рационалистичности, умозрительности. По той же причине некоторые находки автора в области колорита, оркестровки, фактуры (“стеклянные”, звонкие фортепианные звучания во второй части) воспринимаются умом, заинтересовывают, но чувства не затрагивают, не волнуют¹.

Торжественный прелюд для симфонического оркестра А. Нестерова,— сочинение, традиционно открывающее каждый горьковский фестиваль, — и заключившая концерт праздничная “Песня о моей стране” для солиста, хора и симфонического оркестра А. Петрова на стихи Г. Горбовского вполне уместно “обрамили” программу, исполненную в целом на высоком уровне (дирижер И. Гусман, оркестр Горьковской филармонии, Большой хор Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением К. Птицы и Л. Ермаковой, солисты — Л. Зыкина, Л. Белобрагина, И. Беренов, М. Немова)».

«Если позавчера (на это справедливо сетовал А. Иконников) для дискуссии было действительно маловато материала, то сегодня его едва ли не слишком много; во всяком случае далеко не все сочинения удастся даже упомянуть, не то что поспорить о них, — сказал на втором «круглом столе» Ю. Корев (Москва). — Для начала хочется отметить, что пленум в целом проходит интересно; впечатления разнообразны; складывается обширная панорама развития музыки в Российской Федерации, творческих поисков в различных жанрах, своеобычности индивидуальных манер, стилей, течений. Остановлюсь на нескольких сочинениях, по-своему наиболее примечательных.

...Оратория “Ленин в сердце народном” Р. Щедрина действительно получила широкое общественное признание — об этом уже говорилось, но хочется о ней сказать еще раз. Прежде всего потому, что сочинение это каждый раз слушаешь как бы заново, “свежими ушами” и, соответственно, находишь в нем новые черты. Лично мне наиболее цен-

_________

¹ По существу солидаризировались с А. Иконниковым в этой оценке выступавшие на заключительном заседании Правления СК РСФСР композиторы М. Кажлаев, отметивший однообразие приемов письма, и С. Баласанян, указавший на однотонность образного строя музыки. — Ред.

ным кажется, что в оратории в целом — во всех ее частях, во всех кульминациях, очень силен тот элемент лиризма, который, с моей точки зрения, представляется в принципе одной из самых привлекательных сторон дарования Р. Щедрина и который в лучших его партитурах выявляется весьма определенно, хотя подчас в парадоксально различных формах. Именно потому такое сильное, очищающее — иначе не скажешь — впечатление и производит кода-финал оратории, что в ней как бы сконцентрированы все оттенки и все качества любви к В. И. Ленину: и беззаветная преданность латышского стрелка Бельмаса (ведь именно о том, как он любит Ильича, свидетельствует этот пронзительный крик-убежденность “Ленин жив, жив, жив...”, и на родных В. И. Ленина, на Марию Ильиничну переносит Бельмас свою любовь); и ласковая нежность работницы Наторовой (сколько застенчивого сердечного тепла, трогательного материнского чувства в интонациях ее рассказа о пуговке!); и, наконец, вся атмосфера народной трагедии, атмосфера, в которой не знаешь, что действует сильнее — плачи-причеты или стонущие, рвущие душу заводские гудки — звуковые памятки-символы тех траурных дней...

Другое сочинение, оставившее очень глубокое впечатление,— это “Вариации” Б. Чайковского. Вот автор, чье искусство неотразимо привлекает к себе музыкантов, притом музыкантов, абсолютно порой различных по своим творческим позициям, вкусам, эстетическим убеждениям. И ничего удивительного в этом, по-моему, нет: я убежден, что в конечном счете, сколько мы бы ни спорили, какими бы вкусами ни отличались друг от друга,— относительно настоящей музыки, относительно творчества настоящего композитора мы найдем общую точку зрения. И еще примечательно: “Вариации” непрограммны, а черты характера нашего современника, его увлечения, его способ ассоциировать, его интеллектуальная и душевная организация (кажется, мы можем угадать даже, что он читает, какие фильмы смотрит, какую музыку слушает!), все, что мы можем определить одним магическим словом “образ”, — все это, отмеченное печатью нашего времени, ощущаешь в музыке, развивающейся на редкость естественно и, вместе с тем, непредсказуемо, неповторимо своеобразно...

Вслед за Р. Щедриным и Б. Чайковским, я хотел бы сказать еще об одном композиторе — А. Холминове. Так случилось, что за последние два-три года я познакомился с четырьмя новыми его сочинениями: двумя операми, “Шинель” и “Коляска”, на гоголевские сюжеты, вокальным циклом на стихи японского поэта И. Такубоку и Симфонией (как и А. Иконников, я слушал ее в Горьком вторично). И главное, что мне хочется отметить,— истинная многогранность дарования А. Холминова, а также то, что он находится сейчас на большом подъеме. Одно за другим выходят из-под его пера сочинения, отмеченные всякий раз новизной в сравнении с предыдущими, ярко индивидуальные, художественно выразительные. Безусловно, можно спорить о том, как оценить прозвучавшую здесь Симфонию. Мне тоже показалось, что где-то во второй половине партитуры появляются некие повторы уже ранее выраженных (и убедительно выраженных!) музыкальных мыслей. Так что, хотя ощущения в прямом смысле длиннот у меня не возникало, но на известную вялость драматургии хотелось бы обратить внимание автора. Да, пожалуй, все дело в отмеченной уже “повторности” логических ходов, образных сцеплений и приемов развития, и это чем ближе к концу, тем чувствуется яснее. А все же завершить разговор о Холминове хочется светлой нотой: дарование автора, столь своеобразно развернувшееся в последние годы, дает для этого достаточные основания².

Об оратории “Ленин жив!” В. Агафонникова. Это серьезная работа, отмеченная благородным вкусом, уверенной выработкой деталей. Ощущаются в музыке искренность, стремление к обобщенно-плакатному изложению. Но отнюдь не все удалось автору, во всяком случае, не все убеждает. Не слишком ли много текста (порой он практически не слышен), а главное — не подменяют ли декламационное начало, кульминации словесные собственно музыкального развития, музыкальных кульминаций? Не слишком ли спо-

_________

² С этим суждением не согласился В. Салманов (Ленинград). На пленуме было две вершины — оратория «Ленин в сердце народном» Р. Щедрина и «Вариации» Б. Чайковского; я не хочу ничего плохого сказать о Симфонии А. Холминова, но она не может идти в сравнение ни с одним из только что названных мною произведений, — примерно так, полемизируя с Ю. Коревым, сформулировал свою мысль ленинградский композитор.

В своеобразной форме свои впечатления от партитуры А. Холминова изложил М. Кажлаев (Махачкала). «Когда начала звучать Симфония (я чуть-чуть опоздал и не слышал анонса ведущего), мне не сразу стало понятно, кому она принадлежит, но я решил, что должен об этом догадаться сам, не спрашивая ни у кого из соседей. И — догадался. Конечно, мне помогло то, что я много лет знаю и очень люблю музыку А. Холминова. Честно говоря, мне показалось, что автор хочет в Симфонии освоить новую манеру выражения, быть может, даже изменить свой язык. И все же это холминовская, типично холминовская партитура...». — Pед.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание