Выпуск № 3 (436) | 1975 - страница 35

и Вл. И. Немировича-Данченко шла премьера «Нищего студента» Миллёкера, Писаренко рассказывала:

— Мы часто говорим об ассоциативных связях, помогающих в работе над той или иной ролью. Думая о новой оперной партии, мы идем на выставку, читаем книгу, смотрим фильмы, встречаемся с интересными людьми... Мне довелось посмотреть ряд опереточных спектаклей в Метрополь-театре в Берлине. И вот, неожиданно для себя, я вдруг ощутила: очень существенный момент отсутствует у меня в «Нищем студенте»! Я играю Лауру слишком всерьез. А там актриса — Рингк-Липперт — будто смотрит на себя со стороны. Она — в роли и вместе со зрителем, чуть иронизирует и будто «остраняется»... И — полная техническая свобода, конечно. Какая же прелесть тогда открывается в этом жанре!

Именно так старается играть Писаренко Лауру в оперетте Миллёкера. В «Мавре» есть, казалось бы, самый прямой повод и для иронии, и для остранения. Писаренко же в этом случае поступает иначе. Она дает возможность ощутить «мост» между музыкой Стравинского и лежащей изначально в ее литературной основе поэмой Пушкина «Домик в Коломне». Чуткость музыкального уха, эрудиция артистки помогли ей ощутить сложную стилистическую природу оперы. Иронизируя вместе с автором партитуры над убогой мещанской ограниченностью героини, артистка добивается вместе с тем определенно положительной реакции зала, явно симпатизирующего беззаветной влюбленности Параши.

Усилия режиссера Н. Кузнецова, ставившего «Мавру» у «станиславцев», были направлены на первых стадиях работы на то, чтобы помочь Писаренко максимально ощутить заложенный в образе Параши комизм. Сегодня же, по прошествии уже целого ряда спектаклей, можно видеть, что певица представляет свою героиню несколько шире: она, как уже говорилось, видит ее словно глазами двух художников — Стравинского и Пушкина, что придает роли особую утонченность. Кажется, Писаренко всеми силами стремится избежать атмосферы «сватовства майора», боясь закрыть гротеском либо кукольностью искренность своей героини. Интересно, что от спектакля к спектаклю постепенно все больше смягчается и внешний рисунок роли Параши. Артистка делает его максимально простым, словно подчиняясь своему внутреннему завету: «Смешить публику — голосом!». Зато здесь она позволяет себе даже некий эксперимент, неожиданно используя... прием «белого звука» (в песне Параши, в дуэте с Василием). Эффект получается, действительно, комичный: «белое пение» в партитуре Стравинского, изобилующей прихотливой ритмикой и интерваликой, неожиданными гармоническими сдвигами, воспринимается подстать многочисленным нарочитым «несовпадениям» мелодии и аккомпанемента, метроритмическим фокусам...

Писаренко, выступившая в «Мавре» в роли острохарактерной, продемонстрировала и новые грани своего художественного облика, и богатый «потенциал» в освоении различных музыкальных стилей.

Хочу остановить внимание читателя еще на одной оперной работе, сделанной Писаренко, — в прямом сопоставлении с «Маврой». Тоже русский репертуар и даже общность истоков, но — антипод во всем. Тема любви, весело пародируемая Стравинским, здесь — всерьез. Тоже процесс художественного поиска актрисы, но там — в условиях «творческого раскрепощения», отсутствия традиций, здесь — в рамках «золотых традиций» театра. Речь — о Татьяне в спектакле «Евгений Онегин», бережно хранимом в постановке основателя театра К. С. Станиславского вот уже столько лет.

...Сложно складывался у Писаренко образ Татьяны. Не один год билась актриса над тем, чтобы преодолеть некий стереотип (героиня, устремившая глаза в книгу либо на луну), чтобы дойти до сути пушкинской Татьяны, найти свой «ход» к ее натуре. Сколько прочитано было стихов и документов, переслушано пластинок, сколько изучено картин, сколько велось бесед с режиссерами, актерами, певцами... Ключом, неожиданно повернувшим ее представление об образе Татьяны, стала беседа с С. Рихтером.

— Святослав Теофилович, необычайно глубоко и тонко чувствующий оперу, очень критиковал мою Татьяну. И вдруг произнес фразу, которая будто пронзила меня: «Да ведь Татьяна все время о чем-то думает...». Сколько раз читались знаменитые строки: «Задумчивость — ее подруга», а вот «осенило» только теперь! И так просто он это сказал, и так глубоко запало в душу. С тех пор — с первого выхода Татьяны и до последней картины психологический «посыл» образа для меня определился.

Но это не все. Много билась я и над чисто пластическим решением роли. Мне сперва во что бы то ни стало хотелось сделать пушкинскую героиню угловатой, лишенной не только светской свободы движений, но и тех чисто женских неуловимых черточек, которые делают девушку внешне привлекательной...

В своих стараниях я явно «пересолила», Татьяна выходила у меня какой-то суховатой Золушкой... Потом нашла некий компромиссный вариант, но снова была недовольна, так как потеряла что-то существенное, став холоднее, спокойнее. Я думаю, мои внутренние «пробы» далеко еще не завершены...

«Онегин» в театре Станиславского во многом отличается от своих «собратьев» на других сценах. Камерностью, скромностью, той достоверностью, за которую так взволнованно ратовал Чайковский. Главное внимание уделено музыке и слову, меньшее — внешней театральности, зрелищности. В этом ключе ведет свои поиски Писаренко. Одна из ее творческих удач — самое начало оперы, дуэт «Слыхали ль вы?». Первая ключевая фраза Татьяны — «Как я люблю под звуки песен этих» — истинный камень преткновения для певиц. Как добиться здесь максимальной выразительности и естественной простоты? Писаренко улавливает искомое — интонация героини очень верна. Разве что

Татьяна

сценически актрисе так и не удается пока уйти от внешних приемов мечтательности.

Изумительные по красоте и правдивости эпизоды есть у Писаренко в Сцене письма. Во фразе Татьяны «Ах, няня, няня, я страдаю, я тоскую» чувствуешь словно «срыв оков». Проникновенно звучит эпизод «Кто ты, мой ангел ли хранитель», что очень важно для интонационной драматургии, ибо фраза эта, как известно, несет важный интонационный «заряд» вплоть до заключительной сцены оперы. И едва ли не самое впечатляющее — эпизод рассвета. «А я то, я то...», нередко интонируемое певицами почти обреченно, вразрез с логикой развития чувств Татьяны, у Писаренко напоено тем сияющим и радостным светом восходящего солнца, что звучит в это время в оркестре. Она переполнена счастьем, вся словно пронизана теплом, и потому так органично воспринимается звучание «секвенции страстного чувства» (определение Б. В. Асафьева) у солирующих виолончелей, «досказывающих» фразы Татьяны...

Справедливости ради нужно отметить и некоторые неровности, которые ощущаются в той же Сцене письма. Очень важно передать здесь единое дыхание сложного многосоставного «монолита», не расколов его на эпизоды, сочетающиеся порой взрывчато, порой неуловимо. У Писаренко в драматургическом выстраивании Сцены письма пока еще заметна некоторая дробность. Не менее досадна «доскональная точность» отдельных штрихов актерской игры (например, при словах «увы, заслуженным укором» певица позволяет себе прямо-таки «стать в позу»!).

И, наконец, заключительная сцена, кульминация, итог. Убедить в этой сцене — значит «выиграть» оперу. Писаренко не пытается придать своему голосу оттенка драматического сопрано. У Писаренко никакого «стекла», «металла», никакой волевой решительности во внешнем рисунке. Основная интонация ее образа вырастает из оркестрового вступления к седьмой картине cis-moll’ного проведения мелодии «Онегин, я тогда моложе...».

О финальной сцене много передумано. Может быть, не хватает драматического тона в голосе?

— Но я не хочу «отчитывать» Онегина! Ведь Татьяне до того больно, что ей не до «проявлений характера». Да и суть характера ее вовсе не в том, чтобы резко оттолкнуть Онегина. Она склонна скорее тихо сказать, что желанное невозможно.

Образ в эволюции — обычное для Писаренко творческое состояние. Шлифуются новые, недавно сделанные работы, такие, как, например, Манон в одноименной опере Массне, оттачиваются партии, в которых певица выступает уже многие годы.

— Сцена в игорном доме остается для меня внутренне недоработанной. В «сладкой» Манон хотели проявить и черты эдакой хищницы — для контраста, для «многогранности», что ли... Но если это и было отчасти верно литературно, то шло совсем вразрез с музыкой. В результате получалась мучившая меня раздвоенность. Сейчас это проходит. Ищу решение, отвечающее музыке. Мне хочется как можно мягче подать этот образ.

Примечательная реплика: о смягчении. Писаренко, как правило, стремится избегать нарочитого заострения ситуаций, черт характера — всего, что грозит выглядеть утрированным. Полнозвучные, экспрессивные краски не ее стихия. Писаренко — скорее мастер тонкой графики. С точностью и изысканностью ювелира умеет она «расщепить», обработать и воссоздать «материал».

Годы работы в театре стали для Писаренко временем накопления опыта, выработки своей линии каждого образа, не идущей, разумеется, вразрез ни с режиссерской, ни с авторской.

В мягких, пластичных интонациях звучит у «станиславцев» «Иоланта» (режиссер — А. Чичинадзе). Рисунок

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Татьяна

Содержание