не смерть Графини помешала Герману узнать сулящую ему богатство и положение тайну; он — чужой в этом обществе, и никакая «счастливая случайность» не поможет Герману стать «своим».

Так явственно прочерчиваются в постановке крупные, значительные мысли, органично вплетающиеся в целостную идею спектакля. Каждый характер, каждая сцена подчинены идее, способствуют ее чуткой прорисовке. Эту идею прочно «зацементировали» в спектакле в свое время Л. Баратов и Л. Мелик-Пашаев; она осталась по сей день ведущим и направляющим фактором, не только определяющим главную «интонацию» каждого исполнителя, но и позволяющим ему широко и свободно выявлять свою индивидуальность.

До сего времени мы почти не касались проблемы вокального прочтения партий в «Пиковой даме». И делали это намеренно, так как Атлантов, Милашкина и Образцова безусловно принадлежат к числу тех советских мастеров, которые отлично используют комплекс своих вокальных и сценических данных. В этом отношении они — великолепный пример для других певцов, занятых в спектакле. Для В. Мальченко (Елецкий), Ю. Григорьева (Томский), И. Новоселовой (Полина). Эти молодые артисты в целом неплохо входят в общий ансамбль; по-своему интересен был каждый из них и в вокальной интерпретации. Пожалуй, наиболее уязвима была сценическая сторона образов — актеры пока еще несколько скованы, лимитированы трудностями вокальных партий.

∗

...В нашей театральной практике уже привычным стало весьма пассивное отношение к недостаткам постановок-«ветеранов». Подчас число спектаклей не перевалило и за первый десяток, а краски постановки заметно потускнели, логика действия кое-где нарушена, сценические образы нивелированы. «Что ж! Старость!» — беспомощно разводят руками театральные деятели. Но ведь и медицина сейчас встала на путь активной борьбы со старостью. Причем врачи начинают эту борьбу тогда, когда человек еще молод и полон сил. Так что борьбу за спектакли-«долгожители» надо начинать тогда, когда только готовится премьера. Вряд ли нужно доказывать, что изначально яркая и интересная режиссерская концепция не потускнеет, что реалистические, рельефно очерченные характеры не сотрутся, что строго логичное, ясное сценическое действие сохранит это качество вне зависимости от смены исполнительских составов. Вряд ли все это нужно доказывать уже потому, что сегодня на нашей сцене существует такой спектакль, как «Пиковая дама» в Большом театре, спектакль, прочный фундамент которого заложили 30 лет назад Баратов, Мелик-Пашаев и Дмитриев и затем укрепили Покровский и Хайкин.

Герман — В. Атлантов

А. Ивашкин

«Кармен» — в главной роли Галина Борисова

Открывается театральный занавес, и обставленный довольно-таки потрепанными декорациями со вшитым лоскутом «неба» — в который раз! — идет спектакль «Кармен». Миманс разыгрывает уличные сценки и драки, рисованные севильские домики дрожат, переливаясь «правдоподобными» цветами... На этом «блестящем» фоне Галина Борисова — в первый раз — поет свою Кармен. Надо сразу сказать, что Кармен у Г. Борисовой — не повод для броского сценического кокетства и премьерного блеска, но, скорее, предмет психологического исследования неповторимого оперного образа. В ее исполнении многое прозвучало непривычно.

Слушая Борисову, невольно вспоминаешь героинь некоторых психологических романов, облик которых раскрывается за словами и действием. Так, Хабанеру актриса начинает петь со «стандартно-обольстительным» видом. Между тем, в звучании самого голоса порой слышатся целомудренно-стыдливые нотки... Выбегая на сцену в первом акте, Кармен — Борисова —

в постоянном движении. Но это не суета «напоказ», не стремление во что бы то ни стало обратить на себя внимание, а скорее внутреннее беспокойство, порыв. И вот уже вспыхнула страсть. Кармен медленно подходит к Хозе со взглядом, полным тревоги (в нем как бы «схвачена» будущая трагедия), и вдруг — бросает ему в лицо цветок: порыв к признанию «перекрывается» этим дерзким выпадом. Чуть нарочитый смешок — и Кармен словно с сожалением уходит...

Неоднозначность «внутренней» и «внешней» Кармен проявляется и в других эпизодах оперы: Сегидилья — кульминация откровенного обольщения Хозе у Борисовой. Чего только не предпринимает здесь ее Кармен! И вдруг под конец рушит эту обольстительную иносказательность и быстрым взволнованным полушепотом бросает в лицо оторопевшего сержанта: «Я другого не хочу искать!».

Кармен Борисовой томит роковое предчувствие, в ее веселье — ощутимо страдание. Предопределенность судьбы Кармен связана с Хозе. Когда эта Кармен говорит Хозе: «Нет, больше не люблю!», то сама пугается своих слов, а крикливое признание Эскамильо: «Люблю, обожаю!» у Борисовой оказывается аффектированно-сорванным. Кармен ощущает здесь свою неискренность, но признается в ней лишь тогда, когда, умирая, с нежностью обнимает Хозе.

Но не слишком ли голубые тона для этого образа? Нет, в поведении Кармен предостаточно дразнящих и вызывающих «выходок», и они, кстати, предельно разнообразны. Кармен Борисовой буквально неистощима на выдумки. Взять хотя бы разговор с капитаном, когда она, выведенная Цунигой из терпения, снимает с ноги башмак и грозит им. Но при этом ее Кармен не перестает быть привлекательной. Борисовой чужда как однозначность характера, так и его гипертрофированность. В результате создается образ цельный, своеобразный. Он выписан единой, хотя и не прямой линией.

Говоря о дебюте оперной певицы, мы начали не с вокальной, а с актерской стороны исполнения. Но у Борисовой более всего поражает безупречная слитность пения и игры. В «Кармен» единство этих двух начал просто необходимо: пение и сценическая игра — две равно естественные стихии образа героини.

Борисова не позволяет себе вокальных «вольностей». Чуждо ей и «любование» красивыми нотами. Это не значит, конечно, что певица вообще не ценит «освежающей» детали, но делает это с большим вкусом, почти незаметно. Поэтому едва уловимые изменения в звучании ее голоса становятся особенно выразительными. К примеру, отвечая на вопрос капитана, Кармен во фразе «А я тайны храню» слово «тайны» выделяет неожиданным subito piano. Или те фразы из Хабанеры, которые Кармен — Борисова, напевая в лицо капитану, неожиданно насмешливо филирует: «Зато тебя люблю!»

Собственно звуковедение не составляет для певицы проблемы. Корректность манеры, свойственная пению Борисовой, во многом способствует цельности образа. Прекрасное cantabile, точная фразировка неизменны и в речитативах, и в сольных номерах, и в ансамблях.

Вокальное мастерство певицы позволяет ей с помощью только голоса выразить многие оттенки драматической ситуации. Голос этой Кармен полон нежности и ласки в обращении к Хозе: «Неужели ревнуешь ты? Не рано ли, мой друг?» — говорит она почти с восторгом. И тот же голос суров, полон жестокости и равнодушия в начале третьего действия: «Пусть умру! Ведь судьбы не избегнешь». Кармен у Борисовой может быть и насмешливо обольстительной: «Я ждать не запрещаю, а надежда сладка», — говорит она Эскамильо, иронизируя над романтически-возвышенной, выспренной интонацией героя толпы. А в последнем объяснении с Хозе в голосе Кармен предчувствие роковой неизбежности, смерти: в нем уже не баналь-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Герман — В. Атлантов

А. Ивашкин

«Кармен» — в главной роли Галина Борисова

Содержание