Выпуск № 1 (434) | 1975 - страница 26

Амнерис — Ф. Коссотто

мает, что одно дело — страдание женщины вообще, а другое — мучительное подавление в себе гордости фараоновой дочери, прорыв стихийного чувства сквозь сословные препоны. Острота внутренних противоречий помогает ей воссоздать масштабный характер. Какое притворство в голосе певицы в трио из первого акта, когда Амнерис начинает подозревать о любви Аиды к Радамесу, как много здесь скрытой и мрачной затаенности! И вот кульминация — дуэт с Аидой: голос Коссотто вкрадчив и неискренен, жесток и колюч...

Дж. Круц-Ромо больше привлекает как певица и меньше как актриса (в картине чествования Радамеса, например, она позволяла себе выключаться из действия, допускать небрежность позы, движения). Но певица это отменная: ее интонирование отмечено удивительной лирической проникновенностью.

Исполнительницам роли Аиды частенько изменяет чувство меры в изображении страданий своей героини. У Круц-Ромо достаточно экспрессии, но она обладает столь утонченным мастерством, что трепетность ее жалобы или мольбы, обращенной к Амнерис, как говорится, хватает за живое. Монолог из третьего акта прозвучал в характере ноктюрна, овеянного счастливыми грезами и наполненного неизъяснимой грустью, а в знаменитой мелодии «прощания с жизнью» (сцена в подземелье) голос певицы обрел «невесомость», словно растворяясь в эфире и символизируя вечную красоту любви. Эта мелодия не менее уместно звучала бы над усыпальницей Ромео и Джульетты — так много в ней благородства и самозабвенной нежности...

Романс Радамеса, в свою очередь, — «визитная карточка» исполнителя данной роли. К. Коссутта спел его подлинно вдохновенно; ровно и сильно проведя всю партию, он был особенно убедителен в героических эпизодах, где слушателей пленил его напористый темперамент. Что касается двух последних дуэтов — с Амнерис и Аидой, то ощущение их великой поэзии, очевидно, придет к актеру позднее, вместе с жизненным и художественным опытом. Коварство мелоса «Аиды» отчасти проявляется в том, что он словно изваян по законам пластически совершенной формы, но одновременно в нем пульсирует живое чувство, воплощающее глубинные психологические процессы, причем в финале обе эти тенденции достигают кульминации.

Прекрасный певец Л. Рони (Рамфис) несомненно в состоянии спразиться и с более сложными ролями. Что касается Дж. Мастромеи, то его Амонасро вполне удовлетворяет как в вокальном, так и в сценическом отношениях, но, к сожалению, не более. Амонасро — подлинно героическая натура; даже в оковах, на коленях, с мольбой о пощаде на устах он несокрушим, и интонация его не теряет властности. В дуэте с Аидой из третьего акта его гнев подобен извержению вулкана, и голос (именно голос) должен нас убедить, что отцу удалось сокрушить сопротивление дочери. Актеру недоставало здесь столь свойственной романтизму Верди стихийности, неистовой страстности.

Однако не стоит слишком привередничать. В «Аиде» трудно буквально все, трудно, как видно, даже для великолепного La Scala.

...В поздний час, в ночной тишине мне вновь и вновь слышится струящаяся мелодия из сцены в подземелье. Какую странную судьбу уготовил ей композитор — пробиваться через каменную толщу и панцирь десятилетий, нести мысль о бессмертии подвига во имя любви! Разве умолкнет она когда-нибудь, разве угаснет ее свет!

*

...И все-таки самый бесспорный успех выпал на долю «Золушки», засиявшей подобно алмазу. Она была великолепна во всех «этажах выразительности» и для любого уровня восприятия. О других спектаклях спорили, «Золушку» приняли сразу и целиком. Это был стопроцентный театр, стопроцентная комическая опера, нуждающаяся в сцене, декорациях, костюмах, мимике, лукавом остроумии, изобретательной импровизации. «Золушка» нуждается во всем этом, и спектакль миланцев обладает всем этим в той мере, о какой можно только мечтать.

Ах, сеньор Россини! А я-то, читая признания старого Верди времен «Отелло» (он тогда заметил, о самом себе, имея в виду ассоциацию с Вашим творением: пусть скажут, что он соперничал с гигантом и был им сокрушен...), по наивности принял его слова за излишнюю скромность и, каюсь, за кокетство. Какое там! Если после «Севильского цирюльника» Вам удалось за 24 дня зажечь факел не меньшей яркости, то Вы маг и волшебник, обращающийся с оперой, как добрый и могущественный отец, которого тешат забавы собственного отпрыска...

«Золушка» — истинный шедевр-буфф. Здесь поражает не только изобилие музыкальных идей, но и как бы их неназойливость, сверкающая легкость. Счастливое сочетание драматургической активности и виртуозного блеска заставляет искриться каждую грань формы. Все, как это бывало в комедии dell arte, взято напрокат у традиции — не только сюжет старой сказки, не только жанры, но и специфические ритмы и интонации, вплоть до тех, которые «не успели остыть» после «Севильского». И все дразнит живым дыханием, свежестью, молодым задором.

В комедийном искусстве любой постановочный элемент, будь то декоративная деталь или жест, мимика или одеяние, при всей своей бытовой характерности, в какой-то мере должен граничить с невероятным, призванным «дискредитировать разумность обыденного», шаржировать, «подсветить» его шутливой краской. Такой подход оказался главным в режиссерском решении спектакля. И, наверно, не случайно режиссер и художник оказались здесь объединенными в лице Ж.-П. Поннеля. Их слитность и взаимодействие бросаются в глаза, оба работают друг на друга, и оба работают на музыку, черпая в ней вдохновение.

...Благодаря внутренним и даже ложным порталам, сцена то сжимается до узкой полосы, то раздвигается вглубь, так что взор охватывает перспективу зала во дворце принца. Обращает на себя внимание полифункциональность переднего плана, превращающегося в часть дома Манифико, в улочку, в околодворцовую площадь и т. д. и т. п. В доме Манифико нам одновременно видны два этажа — нижний, отведенный опочивальням его дочерей и кухне, где копошится Золушка, и верхний, с захламленным кабинетом хозяина и его спальней, где царит не меньший беспорядок. С этого, второго этажа спускаются две лестницы (обратите внимание на это «излишество»). Одна из них хотя и довольно ветхая, но настоящая. Вторая же обрывается буквально через несколько ступеней, и как ни в чем не бывало ее продолжает соответствующий рисунок на стене. И вот, к вящему ужасу зрителей, Манифико начинает спускаться по второй лестнице. Словно увлеченного пением, его заносит не туда, куда следует, и лишь в последний момент, спохватившись (и уже рассмешив аудиторию), он находит правильную дорогу.

Кельи Клоринды и Тизбы также необычны. Вообще, сестры движутся так, что кажется, будто у них руки и ноги на шарнирах. Вместе с глупенькой улыбкой и преувеличенно раскидистой жестикуляцией они произ-

Аида — Дж. Круц-Ромо

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Амнерис — Ф. Коссотто

*

Аида — Дж. Круц-Ромо

Содержание