Выпуск № 1 (434) | 1975 - страница 27

водят впечатление кукол. И комнатки их подобны футлярам либо витринам, — настолько они узки (сходство это усиливается эффектом с шумом опускающихся штор, закрывающих всю «коробку»).

«Золушка» — сказка, словно до поры хранящаяся в инкрустированном ящике, переполненном сюрпризами и разрисованном замысловатым орнаментом. И комедийное достигается несоответствием этого рафинированного орнамента в стиле рококо с грубостью и животной алчностью большинства персонажей сказки, убогостью окружающего их интерьера.

Такой принцип несоответствия применен в опере довольно широко. Например, хор в «Золушке» действует в двух ипостасях — слуг и гостей принца Рамиро. Поннель к тому же и одел всех одинаково. Столь же не случайно и однообразно симметричное расположение фигур (хор стоит шпалерами или дугообразно), что в свою очередь лишает отдельные лица индивидуализированности. Когда гости Рамиро поднимают скамью с лежащим на ней Манифико, то вся орава, двигающаяся семеняще-пританцовывающей походкой, умудряется подставить руки, придавая шествию вид похоронной процессии и мимоходом пародируя распространенную в античной скульптуре композицию.

Перед заключительным ансамблем первого акта слуги принца вносят стол. Этот стол так аппетитно сверкает своими яствами, что оказывается для гостей безудержно влекущим магнитом. Беззаботная тема, прозвучавшая еще в увертюре, втягивает весь хор гостей и солистов в свою «орбиту»: руки протянуты вперед, кисти подобны когтям хищников, алчно горят взоры. Кажется, будто перед нами голодная банда. Комедийная пластика в своей динамике точно совпадает здесь с выразительным crescendo шутливого начала в музыке.

Пора, однако, сказать о главных героях. Л. Валентини-Террани в роли Золушки, Э. Дара в ррли Дандини — идеальны, а все остальные — достойные партнеры их, хотя мне лично больше по душе П. Монтарсоло (дон Манифико), М. Гульельми (Клоринда) и Л. Дзаннини (Тизба) и в несколько меньшей степени — А. Джакомотти (Алидор) и Л. Альва (принц Рамиро). Но это — неизбежное в любом искусстве «больше — меньше».

Тизба — Л. Дзаннини, дон Манифико — П. Монтарсоло, Клоринда — М. Гульельми

О всех же вместе и о каждом в отдельности можно сказать, что они блестяще играют и поют, создают музыкально-сценические образы, полностью соответствующие духу Россини и одновременно несущие печать их актерской индивидуальности.

Партитура «Золушки» невероятно трудна. Здесь требуется все: и «реактивная скорость» произнесения текста (даже в квазиглиссандирующих пассажах), и bel canto, быть может, не столь глубинное, как в «Норме» или «Тоске», но достаточно «тягучее»; огромнейший певческий диапазон, жемчужная легкость звуковедения и одновременно сила, позволяющая «пробиться» на «обозримое» поле ансамбля. Самая же основная трудность заключается в непринужденности игры. Любые усилия должны оставаться незаметными для слушателей. Миланцам все это удалось, они достигли того счастливого свойства театрального искусства, когда оно воспринимается как спонтанное «дитя момента», сиюминутная импровизация.

Ну вот хотя бы дон Манифико. П. Монтарсоло заставляет нас поверить в неповторимость своего героя У него гибкий бас-буффо, выразительный в пассажной технике и в речитативе, способный именно в характере интонации воплотить такие полюсы, как грезы и

мелочная расчетливость, самоуверенность и трусливость, старческое брюзжание и напористость, оптимизм и злоба. Сколько в нем притворства, когда он оплакивает якобы умершую дочь, балансируя между доверием мнимого принца и терпением довольно прыткой падчерицы! Как он распоясывается в погребе дворца, — недаром же хор поет осанну его умению пить, называя его жрецом Вакха!

Прекрасно играет (именно играет!) Монтарсоло две арии: первую из них — в начале оперы, когда нелепый сон воспринимается им как предзнаменование грядущего счастья, и вторую — в начале второго акта, когда, оставшись с дочерьми, он предается новой волне грез. Замужество одной из них сулит ему богатство и славу; ему мерещатся толпы ищущих протекцию, взятки — куры и утки, свиньи и жирные осетровые спинки, куски шелка, бутылки малаги, сахар, кофе, пиастры и дублоны. Как меняется его поза, какая у него осанка и как он раскрепощен! Парик Манифико надевает на бутыль, сам напяливает шляпу дочери, усаживая Клоринду и Тизбу на колени. Постепенно входя в раж, он взбирается на стол, жест его становится размашистым и уверенным. Да, эта ария, где рельефная мелодия всплывает лишь эпизодически, где царит скороговорка-буфф на фоне легкого полетно-игрового оркестрового сопровождения, где артист то растягивает слоги, то переходит на фальцет (словно проваливаясь в теноровый регистр), то псалмодирует в таком невероятном темпе, что у слушателя захватывает дух, — подлинное торжество комедийного!

Но, пожалуй, наиболее впечатляет Монтарсоло в дуэте с Дара. Образ Дандини, по ходу действия из слуги превращающийся в принца и легко мистифицирующий Манифико и его дочерей, — плод утонченного артистизма. Напускная серьезность и невозмутимость, любовь к высокопарной фразе (что якобы свидетельствует о его августейшем происхождении) в сочетании с искрометностью речи, перекраска интонации в зависимости от ситуации (это — для обалдевших от радости сестер, это — для принца, а это — мысль вслух) — вот некоторые из граней данного персонажа.

Дандини весь в игре. Его приход в дом Манифико отмечен звонким комедийным аккордом: вдоль дома выстраивается шеренга слуг (у каждого в руках гвоздика), а сам квазипринц шествует по только что раскатанной дорожке от дверей к сияющим отцу, Клоринде и Тизбе. Голос Дара сначала звучит торжественно, но затем в вокальную линию вклиниваются легкие, словно смеющиеся пассажи и даже виртуозные каденции. Певец при этом обнаруживает прямо-таки колоратурную легкость интонирования.

Прелесть дуэта с принцем в том, что, давая убийственную характеристику кандидаткам в невесты («Да порочней в целом свете я девиц и не видал»), Дандини одновременно прячется за спиной своего господина от ретиво ищущих его сестриц.

...Но вот настал момент, когда Дандини должен сбросить маску. Сгорающему от нетерпения Манифико он сообщает горькую правду: нет, он не принц, а лишь камердинер. Прекрасен стержень мизансцены в этом ансамбле: весь диалог сопровождается своего рода борьбой за стул. Сперва на нем бесцеремонно усаживается Дандини, так что Манифико приходится присесть чуть ли не на корточки; затем на стуле в какой-то момент оказываются оба персонажа². Но, разумеется, все это лишь второй план выразительности. А на первом — ошеломляющая виртуозность искрометной скороговорки в неистовом темпе. Воистину яркость исполнительского мастерства в «Золушке» не знает спадов! Быть может, лишь Л. Альва несколько утрировал чувство своего принца к героине, трактуя роль в духе пылкой эмоциональности, свойственной скорее романтизму, чем комедийному театру Россини. В Алидоре же А. Джакомотти иногда проскальзывала легкая пародия на Зарастро, впрочем, без нажима и утрировки.

Авторы и исполнители «Золушек» обычно не церемонятся с сестрами, подчеркивая их зависть, злобу, сварливость и даже внешнее уродство (вспомним — уже из практики XX века — хотя бы Кубышку и Худышку в прокофьевском балете). Не вступая в полемику с традицией, Россини по-своему щадит их, давая возможность актрисам блеснуть настоящим вокальным искусством.

Внешне и Клоринда — М. Гульельми и Тизба — Л. Дзаннини несуразны и почти карикатурны. Режиссер заставляет их бегать гусиным шагом, переваливаясь с ноги на ногу, живописно разукрашивает им лица. Одна из них долго красуется в панталонах, поверх которых надет «каркас» для кринолина, а у второй декольте на грани приличия. Они награждают друг друга пинками, валяются на полу, гримасничают, одним словом, делают все, чтобы оставить впечатление тупиц без сердца и совести. При всем том у Гульельми и у Дзаннини отличные голоса, и божественные фиоритуры звучат у них легко и непринужденно.

Ансамбли! Ансамбли! Ансамбли! Если что-либо еще может сравниться с оперным Моцартом, то это ансамбли россиниевской «Золушки», и если говорить об их идеальном исполнении, то, очевидно, следует иметь в виду именно данную постановку. Характерность каждой образной линии, динамика и математическая точность интонирования, красочность полифонического рисунка и аккордовая слитность голосов — вот что такое ансамбли миланцев. Каждый дуэт, трио, квартет и т. д. обладал лишь ему присущим ритмическим нервом, и каждый воспринимался как прозрачно-чистый кристалл, в котором восхищали прожилки виртуозных каденций, просвечивающие сквозь всю структуру. Почти все ансамбли начинались чуть слышно, и лишь к концу (вместе с ускорением движения) увеличивалась и сила звука, от р до f. И эта преднамеренная «тишина» давала

_________

² Еще до начала дуэта, когда, разжигая любопытство собеседника, Дандини предупреждает его, что сообщит ему «ошеломляющий секрет», Манифико внезапно на русском языке восклицает: «Задумал, что ли, он на мне жениться?» И эта вольность артиста вызывает живую реакцию зрительного зала.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Тизба — Л. Дзаннини, дон Манифико — П. Монтарсоло, Клоринда — М. Гульельми

Содержание