Выпуск № 11 (420) | 1973 - страница 49

И вот в такой обстановке Ваш покорный слуга, сознавая всю глубину ответственности, лежащей на нем, усугубляет свое положение еще тем, что выступает как гастролер на своем родном украинском языке, тогда как все поют по-русски.

Явление это, правда, историческое, так как за все время существования Мариинки не было случая, чтобы гастролер-украинец пел на своем языке, его просто не допускали. Спектакль был дан по абонементу, а это значит, что в зале знатоки, ценители и «сравнители».

Говоря откровенно, я боялся за язык, так как, если будет непонятно слово, то и вызвать эмоций не удастся, но мои опасения оказались напрасными. Зал, сперва настороженный, быстро «был освоен». Когда же «В лесу» я пропел арию, зал замер и после паузы громом разразился (душа ликовала — значит, проник в сердце).

Я большим успехом пользовался до этого и в Ленинграде, и в Киеве, я в других городах, но такого еще не было. Мой профессор по сценическому мастерству Масловская, работающая теперь в Ленинграде, назвала этот успех «триумфом». <...>

Теперь я вижу, я верю тому, что и я, червь земной, могу и должен дерзать в искусстве, так как силу чую в себе большую.

Теперь я должен начать работать по-настоящему, по-своему, по-гмырински.

Верю, надеюсь на дружескую помощь с Вашей стороны, на поддержку духа.

Ну, довольно. Увлекся маленько.

Всегда Ваш Б. Гмыря.

9. П. В. Голубеву

Киев. 17.XII.1953 г.

...Так вот, мой дорогой воспитатель, хотя тебе и даны большие права и на основании этих прав <...> ты [ругаешь меня] за то, что я не пел перед консерваторцами Ленинграда, должен тебе сказать, что, по общему мнению, «беседа» ²¹ была значительно выше моего пения. <...>

[Эта] «беседа», вернее, «лекция», длилась около двух часов, да еще с полчаса пошло на вопросы и ответы.

Присутствовало около 300 человек, среди них Акимова ²²(жена И. Ершова), Зоя Лодий ²³, Ольховский ²⁴ (обещал тебе написать отчет) и другие. Присутствовали также педагоги и студенты других факультетов, в частности, фортепианного. Дирижеры, режиссеры <...>

Рассказал я обо всех «секретах» нашей школы и методах работы над произведениями и партиями. Слушали с каким-то особым вниманием... Если эта «беседа» принесла хоть малую крупицу пользы нашему общему делу, то я счастлив. <...>

Ты уж извини, но пришлось мне обнародовать твой возраст. А было это вот как. Говорю: «Между педагогами и учениками-вокалистами должна существовать дружеская атмосфера. Вот, например, у нас с моим maestro [существовала и] существует самая хорошая дружба, несмотря на разницу лет — ему 70, а мне 24...» Взрыв смеха!..

Дрянцы, не поверили, что тебе 70... Я знаю они подумали: не больше 40, а то и меньше... Ну, пускай думают, мне не жалко.

В общем прошло хорошо. Лева ²⁵ пришел на выручку, полагая, что придется петь, когда настанет «затор» в речи, но оказалось, что и он с удовлетворением просидел 3 часа.

Ну, а мои певческие дела прошли тоже нехудо. Спел я два концерта и один спектакль. Один из концертов состоял из произведений только советских композиторов, причем 50% еще на советскую тему, а первое отделение было посвящено только одному композитору — Косенко. И к общей нашей радости, концерт прошел с большим успехом и большим резонансом.

Спектакль был тоже трудный — «Молодая гвардия», также с волнением за успех пропел Валько, успех был большой, в особенности у молодежи. <...>

Мне радостно [сознавать], что наш народ на протяжении 36 лет создал культуру, и неплохую.

Третий концерт был с помощью: мне помогли Шуберт и Чайковский своими произведениями. <...>

10. Н. П. Авенариус²⁶

Киев. 2.VI.1956 г.

Уважаемая Нина Петровна!

<...> Мне также хотелось бы записать еще 1–2 вещи Мусоргского для полноценности пластинки. <...> Выучить и спеть ноты можно быстро, но этого я делать не могу. Я и так каждый раз, когда записываюсь, мучаюсь оттого, что чего-то не доделал, чего-то не додумал, что-то делаю неправильно и т. д.

Причем, самое ужасное, что через полгода или год после записи я отчетливо вижу, что я не доделал. Ведь почти 90% из записанных [мною] более чем 200 произведений требуют перезаписи, так как там исполнено многое совсем не так, или, вернее, не совсем так, как надо сегодня. Короче говоря, вечные мученья и оголенность своего несовершенства <...>

Единственно <...> ясно, что меньше, чем полгода работать над серьезным произведением нельзя, и потому вечно я отстаю от требовании жизни <...>

С пожеланием Вам добра и счастья.

Б. Гмыря.

11 .

П. В. Голубеву

Киев. 22.VII.1956 г.

Милые и дорогие наши!

...Отвечаю на вопросы ²⁷

1. В оперной студии консерватории пел <...> вначале Пимена в поставленных только двух картинах, потом Бориса в «Прологе» и «Тереме» и, наконец, всего Бориса, как дипломный спектакль уже после конкурса.

2. Первая партия, в которой я выступил в театре, была Гремин, где произошел «казус», после которого нужно было бы закрыть занавес, если бы я по какому-то наитию извне не переключился.

Как я тебе рассказывал, пел я тогда с Гороховым ²⁸— Онегиным. Прежде чем начать собственно арию, я должен был сесть у маленького столика, то же должен был сделать Онегин. Так указал мне режиссер во время, с позволения сказать, «репетиции», когда дирижер Покровский ²⁹ стоял на сцене впереди опущенного занавеса и напевал дирижерским голосом «за оркестр» «гумма-па... гумм-па...». Я пел арию, а в оркестровой яме в это время гремел оркестр, изображая восстание на броненосце «Потемкине» в одноименной опере Чишко. «Подготовка» выступления... «оправдала себя». На спектакле я предложил Онегину, сиречь, премьеру Горохову сесть, и жду, пока он сядет. Он же, памятуя, что я генерал, ждал, пока я сяду. Короче говоря, когда я сел и решил, что пора уже петь арию и прислушался к оркестру, то оказалось, что оркестр уже давно сыграл свое «гумм-па, гумм-па» и звучал уже, задержавшись на следующем аккорде, на тон выше. С разгона я начал свою первую фразу тоже на тон выше, и, о ужас!!! — услышал, что нахожусь не там <...> Молниеносно, как летчик в воздухе, принял решение и уже после спетых слов «Любви все возрасты», перешел на тон ниже, то есть в тональность.

Что говорить, могло быть очень плохо.

Следующий спектакль был «Запорожец за Дунаем», где я впервые изображал Султана. Как известно, выйдя на сцену, Султан поет арию «Як вільно тут, i як привітно... Дунай шумить у берегах...» Все хорошо бы шумело, если бы я мог стоять на ногах. Оказалось, от волнения [моя] важно выставленная вперед нога начала дрожать, а атласные шаровары на ней увеличивали дрожание до таких размеров, что мне казалось, будто и кулисы, и даже пол подо мной трясутся. Я перенес вес тела на другую ногу, [но и] та дрожала не меньше если не больше. В отчаянии я твердо стал на обе ноги и, о боги! они затряслись одновременно с неменьшей силой. Чтобы хоть как-нибудь себя спасти, я сделал усилие двинуться куда-нибудь, что ли, и вот — буквально на глиняных ногах, еле отрывая их от пола, продолжал двигаясь петь: «Пташки щебечуть у садк — ах...»

Но что потом сделалось со мной, когда по мизансцене мы с Карасем увлекаемся битвой, о которой рассказывает Карась, и шашками рубим горшки, висящие на плетне?!

Ничем остановить мои ноги нельзя было. «Порубив» все до одного горшки на плетне, я, размахивая шашкой, догнал Карася. Карась, ощутив, что ему угрожает

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

9.

П. В. Голубеву

10.

Н. П. Авенариус26

11 .

П. В. Голубеву

Содержание

Н. П. Авенариус²⁶