Выпуск № 11 (420) | 1973 - страница 25

этого качества интернационального естественнее и важнее! Ибо мы имеем в виду армянскую социалистическую нацию. Поэтому, как я уже писал, при всем положительном значении открытия все новых пластов музыкальной архаики, первостепенное значение приобретает все же то новое социалистическое, что возникает в советском быту, что сближает братские культуры друг с другом, что позволяет каждой из них активнее общаться с советскими слушателями всех национальностей.

Иные критики, кажется, даже с некоторым испугом отмечают опасность растворения в «общесоветском интонационном строе», пропагандируемом Ярустовским, индивидуального начала, столь важного в искусстве. Но, опять-таки, в моей, поневоле лаконичной реплике не раз говорится о значении «творческой фантазии крупного советского художника», который возвышает, а следовательно, и обогащает интонации, рожденные, в частности, в советской массовой песне, разнообразит их проявления, подчас радикально отрываясь от интонационного первоисточника... И тем не менее — при всем различии интонационного содержания, скажем, симфоний Прокофьева и Шостаковича, в них, несомненно, есть и что-то общее, что отличает этих авторов как советских художников, как творцов советской музыки. Укажу, например, на типичные «ритмы борьбы», на фрагменты, отмеченные гражданским раздумьем, на характерные батальные эпизоды с показательными отзвуками-попевками популярных революционных и советских песен. (Обо всем этом я писал в своей книге «Симфонии о войне и мире», например в связи с Шестой симфонией Прокофьева...)

Кстати говоря, автор реплики «Спорить доказательно» упрекает меня в том, что я не привожу ни одного конкретного примера, который свидетельствовал бы о чертах интонационной общности советской музыки. Я допускаю, что этому автору мои примеры могли показаться малоубедительными, но, помилуйте, — как нет примеров? Помимо русских массовых песен, в моей реплике есть ссылка и на узбекские песни Т. Садыкова и С. Бабаева, и на оперу «Севиль» Ф. Амирова, и на Десятую симфонию Д. Шостаковича... Каждому непредубежденному читателю ясно, что я намеренно привел по одному примеру из музыки различной национальной и жанровой окраски. Конечно, эти примеры можно было бы значительно умножить... Но разве и без этого не ясно, что черты интонационной общности выступают чаще всего в образах «духовной опоры», то есть образах, связанных с тем, что отражает идеалы советских людей, художественно запечатленные приметы их жизни?

Говоря о живых интонациях, Б. Асафьев писал: «Их нельзя назвать формами, периодами, схемами, конструкциями, непременно мелодиями... они становятся как бы словами музыки, и их словарь мог бы быть справочником по излюбленным, содержательнейшим звукосочетаниям той или иной эпохи. Как слова, они вклиниваются во вновь возникающие произведения и испытывают ряд метаморфоз» ². В своей реплике я привел и другую асафьевскую мысль, конкретизирующую только что изложенное на материале «родного, своего, советского»... Мне нечего добавить к этому определению, констатирующему факт существования «интонационного облика» музыки нашей советской эпохи. К нему я и отсылаю автора реплики «Спорить доказательно»: лучше Асафьева не скажешь!

Может быть, следует привлечь, развивая положение нашего крупнейшего ученого, аналогию с литературным языком: он тоже пополнялся новыми словами, связанными с новыми явлениями советской жизни, а также и старыми, но «переинтонированными».

Говоря о советском интонационном строе, я все время подчеркивал сложносоставность его истоков (революционная песня, ораторская речь, взаимовлияние национальных интонационных фондов, тематизм произведений выдающихся советских композиторов, ассимиляция бытовых жанров разных исторических периодов и т. д.) и его процессуальность, постоянную обновляемость (переинтонирование старых мелодических оборотов, в том числе зарубежных песен, включение все новых интонационных источников, рождаемых жизнью). Поэтому в реплике акцентируется мысль о том, что не следует уподоблять интонационный строй своеобразной «копилке социалистических интонаций». Нет, советский интонационный строй — никак не набор каких-то абстрактных мелодических интервальных формул! Боже упаси от такой регламентации! Советский интонационный строй, как я его понимаю, — это детище всех братских национальных культур, это то общее, что присутствует в них, что входит в них органичной частью как общесоветский признак и чей удельный вес с каждым новым историческим периодом будет увеличиваться... Как я уже писал, ведущая роль при этом выпадает на долю русской советской музыки (песни), ибо, во-первых, она, как и русский язык, является органически близкой более чем половине на-

_________

² Б. Асафьев. Музыкальная форма как процесс. Кн. 2, с. 61. М., 1947.

селения СССР, во-вторых, ее значение определяется исторически сложившейся практикой воздействия данной культуры на многие другие культуры народов нашей страны, наконец, в-третьих, так же как революционная песня была органически связана с общей для всех народов царской империи борьбой за свое освобождение, так и советская массовая песня оказалась после революции первой провозвестницей в искусстве идей и чаяний советских людей, объединившихся в едином социалистическом государстве. Общность интонаций возникает в первую очередь при создании произведений, близких по своей теме, образам, выражающих то, что волнует и эмоционально поднимает весь советский народ ³. Это не сумма интервалов, а прежде всего общий интонационный тонус, связанный преимущественно с такими качествами, как коллективизм, исторический оптимизм, советский патриотизм, трудовая целеустремленность.

Бесспорно, далеко не в каждом явлении советской музыки мы можем обнаружить подобные интонации, более того — не во всех сочинениях одного композитора; разумеется, еще большее многообразие мы встречаем в формах проявления этого общего (но не единого!) интонационного «тонуса». Но повторю свое утверждение; «Наши потомки будут ассоциировать облик социалистической эпохи прежде всего с теми произведениями, в интонационном содержании которых отразился дух и сущность нового общества» (с. 30).

Еще раз сформулирую основную мысль, высказанную ранее: музыка, ее содержание, не существует вне интонирования. Интонировать же можно на все лады — в разном синтезе национального, индивидуального и интернационального ⁴. Диалектика общего и отдельного, как известно, выражается прежде всего в том, что общее проявляет себя в отдельном, живет в отдельном — будь то национальное или самобытно индивидуальное, характерное для яркой творческой личности. Этот синтез, это разнообразие и не допускают, и не могут допустить того, чего так справедливо боятся некоторые мои уважаемые оппоненты, — унификации языка советской музыки, опасности возникновения «диетического реализма», что существовала еще два десятка лет назад, когда в погоне за ложно (примитивно) понятой доступностью сочинения порой осуждалось, ставилось под подозрение специфически индивидуальное: отдельное «растворялось» в общем. Поверьте, что и для меня, для моего эстетического вкуса, нет ничего более неприемлемого и прискорбного, чем сведение нашего искусства к одному «интонационному знаменателю»!

В то же время наша творческая практика демонстрирует пагубность (в условиях социалистического общежития) самоцельности отдельного — будь то национально-изоляционистские тенденции или произвол субъективистского мышления творца. Отрыв от того, что объединяет советских людей и отражает единство их жизненных устремлений, органически чужд нормам нашего мышления, в том числе и художественного мышления.

Советское искусство отвергло как прямолинейность в понимании общего, так и самоцельность в понимании индивидуального, доказав в своих лучших творениях эффективность диалектической связи в интонационном строе музыки общего (общесоветского) и отдельного (национального, творчески индивидуального)...

*

Итак, мы обменялись репликами. Возможно, мы друг друга не убедили, и каждый остался при своем мнении. Но одно все же бесспорно: необходимо последовательно, углубленно работать над этой важнейшей проблемой. Нельзя на различных пленумах, конференциях, в книгах и т. д. неустанно постулировать положения об активном творческом (в том числе интонационном) взаимодействии искусства братских республик, обстоятельно характеризовать советскую музыку как целостное явление, тщательно классифицировать ее приметы и... оставаться в конечном счете беспомощным при попытках конкретно раскрыть данные положения.

Возможность успешного решения этой проблемы доказывает интенсивная деятельность советских музыковедов (выразившаяся, в частности, в создании капитального коллективного труда «История музыки народов СССР»), несомненная общность наших позиций в узловых вопросах советской, в том числе музыкальной, эстетики. Это доказывает и наш спор, участники которого отстаивают отнюдь не антагонистические точки зрения (да такого и быть не могло!). Однако он свидетельствует и о том, что некоторые крайне важные эстетические вопросы требуют к себе гораздо большего внимания советской музыковедческой мысли. Оно необходимо для развития не только нашей науки, но и нашей творческой практики.

_________

³ Не с этим ли связано, кстати сказать, такое, например, характерное бытовое музыкальное явление, как позывные наших общесоюзных радио- и телепередач, часто представляющие «мелодические зерна» известных советских произведений?

⁴ Понимая его, в первую голову, как национальное и индивидуальное, поднявшееся до значения общесоветского, интернационального.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание