Выпуск № 10 (419) | 1973 - страница 64

интерес для исследования общих закономерностей претворения народных традиций в профессиональной музыке.

В известных мне сочинениях других болгарских мастеров я также вижу подтверждение тезиса о многообразии индивидуальных путей воплощения национального начала. Это — столь непохожие друг на друга пути, например, Марина Големинова и Филипа Кутева, а если говорить о последующих поколениях — Александра Райчева и Димитра Петкова, Красимира Кюркчийского, Ивана Маринова и Димитра Христова.

Отдельно несколько слов о тех трех авторах, которых иные ораторы как бы выносили за скобки, — Константине Илиеве, Лазаре Николове и Василе Казанджиеве. Я не берусь в целом судить об их творчестве, ибо недостаточно знаю его, не берусь поэтому соглашаться или оспаривать критические суждения, раздававшиеся по их адресу и на нашей беседе, и, как можно было понять, в творческих дискуссиях сравнительно недавнего прошлого. Впрочем, как видно, есть у этих авторов, условно говоря, и «защитники»: Л. Пипков и Ф. Кутев отмечали несомненную талантливость Илиева, Николова, Казанджиева, убежденно выражали веру в то, что они добьются в будущем значительных художественных свершений. Мне хотелось бы присоединиться к этим голосам «старейшин», ибо то, что я слышал, в частности «Болгарские картины»В. Казанджиева, хоровые «Деревенские песни» К. Илиева, его же «Сентябрь 1923», произвело на меня хорошее, хотя и не во всем ровное впечатление. Я, между прочим, отметил про себя, что в каких-то лучших своих устремлениях названные болгарские мастера — первоклассные музыканты — перекликаются, например, с нашим Н. Сидельниковым, написавшим талантливый цикл программных пьес «Русские сказки» (с эпиграфами из русских народных сказок), или с Г. Канчели (Вторая симфония). Перекликаются в попытках по-новому осмыслить народные элементы, обогатить их при помощи различных приемов современного письма, не утрачивая национальной определенности стиля. Повторяю: не мне судить, всегда ли это удавалось Илиеву, Николову и Казанджиеву, и, главное, насколько это органично для данных авторов, но, несомненно, что и их творчество подтверждает тезис о многообразии индивидуальных манер, авторских почерков, стилевых поисков в болгарской музыке сегодня.

Подытоживая сказанное, мне хотелось бы горячо поддержать мысль Любомира Пипкова, сформулированную со свойственной ему страстностью и своеобразием, о том, что все творческие поиски композиторов, эксперименты и пробы существуют не сами по себе, но исключительно ради решения главной задачи социалистического искусства — утверждения духовных гражданских идеалов нашего общества, раскрытия больших тем современности. Да, это бесспорно: мы призываем к многообразию не «вообще», к воплощению национального не «вообще», а лишь во имя великого искусства коммунистического будущего. В этом отношении и советским, и болгарским мастерам всегда надо поверять свою работу компасом партийности и народности, эстетическими критериями метода социалистического реализма.

Здесь поднимался один очень важный теоретический вопрос: по его существу разные взгляды изложили Лазар Николов и Стоян Стоянов. Первый провозгласил: в ином сочинении может не быть никаких конкретных примет национального — ни интонаций, ни ритмов, а музыка все равно будет восприниматься как национальная. Второй вполне справедливо возражал: но должен же быть какой-либо «материальный носитель» неуловимого национального «духа», должно же быть что-то — возможно, пока недоступное нашим «инструментам анализа», но реальное, выраженное в звуковой плоти, что позволит проследить связи музыки данного автора с национальной и интернациональной культурой его народа!

Я не цитирую — пересказываю суть высказанных мнений и, возможно, несколько их схематизирую, за что прошу извинить, но вопрос этот действительно трудный, и у нас по этому поводу спорят, по-моему, не менее горячо и остро, нежели в Болгарии. Потому что, в самом деле, мы порой встречаем такое: не слышны народные интонации, не слышны ритмы, тембры, гармонии, а музыка — слышно! — русская или — эстонская, литовская, грузинская и т. д. (Кстати, часто бывает наоборот: анализ показывает наличие в партитуре интервалики, или ритмоформул, или подголосков, похожих на соответствующие элементы народной музыки или «выведенных» из реальных «прототипов», а музыки — нет, вообще никакой нет, но это — особая тема.)

Как же быть? Конечно, я далек от мысли предложить коллегам некое решение на все случаи жизни, но думаю, что в принципе мы сможем продвинуться в решении подобных вопросов, во-первых, уделяя большее, чем до сих пор, внимание проблеме системности, а,

во-вторых, сосредоточив внимание на том, что по терминологии уже упоминавшегося мною академика Б. В. Асафьева именуется «характером интонирования».

Что касается первой проблемы, то дело заключается в том, чтобы «частные случаи» творчества того или иного художника рассматривать не как нечто, имеющее самодовлеющую ценность (или «антиценность»), но в системе общих координат его творчества. Хрестоматийный пример привел здесь Лазар Николов — «Катакомбы» из «Картинок с выставки» Мусоргского. В этом номере действительно нет конкретных русских интонаций, но означает ли это, что «Катакомбы» написаны нерусским художником? Может быть, и означало бы, если бы мы не знали более ни одной ноты, написанной Мусоргским. Нет, трижды не может быть, если рассматривать это сочинение в «системе» хотя бы «Картинок с выставки», не говоря уже о грандиозном по своей глубине и многослойности творчестве Мусоргского в целом — этой гигантской и уникальной национальной системе.

Разумеется, решение отнюдь не всех проблем столь ясно и наглядно, сколь данной, но мне кажется, в научно-критической практике, имея в виду оценку тех или иных конкретных сочинений, необходимо всегда ставить их в связь, в контекст общего направления музыки данного автора, а, может быть, — и его современников и предшественников.

Не сулит легких успехов и анализ «характера интонирования», ибо хотя в общем-то мы примерно понимаем, о чем идет разговор (вот и в речах сегодняшних ораторов совершенно очевидно проявляется их индивидуальный и, вместе с тем, сугубо национальный «характер интонирования», достаточно сравнить, скажем, выступления профессора Марина Големинова и профессора Любомира Пипкова, чтобы убедиться в этом), но собственно научных критериев пока еще не выработали. Ведь даже человеческий характер как социально-психологический и биологический феномен — отнюдь не «открытая книга» для нашей науки, а уж характер интонирования — явление специфически сложное. Все же, объединяя, координируя усилия социологов, музыковедов, философов, биологов — специалистов различных областей знания, нам, думается, удастся продвинуться в решении и данной проблемы. И пусть долог и сложен этот путь — иного в науке не бывает. Вероятно, каждый, кто в будущем захочет и сможет внести свою лепту в осмысление асафьевского понятия, заслужит безусловную поддержку и благодарность потомков.

∗

Наша беседа носила живой и свободный творческий характер. Мне кажется, нам было интересно друг с другом. Во всяком случае, мы, представители «Советской музыки», именно так чувствовали себя среди вас — наших коллег и друзей. Разрешите поэтому еще раз сердечно поблагодарить руководство Союза композиторов Болгарии — в лице Димитра Христова и журнала «Болгарская музыка» — в лице Димитра Зенгинова за все то, что они сделали, чтобы обеспечить успех нашей «редакционной беседе».

Димитр Христов

Я не берусь обобщать весь материал нашей столь богатой и живой дискуссии, но как председательствующий и как один из руководителей Союза болгарских композиторов, хочу высказать несколько замечаний.

В постановке темы дискуссии можно выделить два аспекта. Первый: национальная традиция, ее специфика в музыке. Второй: понятие современности в музыке.

Я особенно хотел бы подчеркнуть значение мыслей Л. Пипкова, говорившего о гражданской позиции художника, а также высказывания на эту тему К. Ангелова, С. Стоянова и Д. Зенгинова. Они широко трактуют понятие национальной традиции. Это очень важно.

Что же такое традиция в искусстве?

Я вспоминаю одну дефиницию музыкальной эстетики, а ведь, как великолепно сказал Пипков, наша наука — наша память. Эта дефиниция гласит: традиция есть историческая преемственность всех прогрессивных идейно-эстетических достижений предыдущих эпох. Традиции профессионального искусства и народные традиции аккумулируют в себе опыт нации в процессе ее исторического развития. Мы понимаем их как эмоциональное отношение народа к действительности, как отражение нравственно-эстетических идеалов народа, откристаллизовавшихся прежде всего в фольклоре. Фольклор — вот подлинная музыкальная действительность народа.

В связи с этим напомню, что наш маленький народ имеет богатую историю. Некоторые могут сказать, что сегодня, в условиях социалистического строительства, иные события, например события средневековой болгарской истории, не имеют значения. Но это не так. Партия призывает народ, и прежде всего молодежь, мыслить по-партийному, идеологически, классово, марксистски, воспитывать подрастающее поколение в патриотическом духе.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Димитр Христов

Содержание