Выпуск № 5 (414) | 1973 - страница 39

его шел иногда на изменение технических приемов игры. Так, в Прелюдии c-moll op. 23 № 7 Рахманинова я, с его одобрения, играл:

Прелюдия c-moll op. 23 №7 Рахманинова

Между тем, ее начало я усложнял, исполняя первых три такта одной правой рукой, чтобы до в басу звучало так долго, как указано в рахманиновском тексте. Все это во многом воспитало меня как композитора. Когда меня спрашивали:

— У кого ты учился композиции?
— У Игумнова.
— Но разве он преподавал композицию?
— Он учил музыке. По-моему, каждый, кто хоть сколько-нибудь обладал композиторским талантом, занимаясь у Игумнова, непременно должен был стать композитором.

Однажды вдвоем с А. Арутюняном мы сыграли Игумнову мой Танец для двух фортепиано и услышали от него интереснейшие советы. Он подсказал нам то, что мне, автору, и не приходило в голову. Нечто подобное произошло и с моей Полифонической сонатой. Студенту, разучивавшему ее, он сделал такие полные и точные указания, что нечего было добавить.

И однако, когда ученик находил к музыке какой-то свой подход, вытекающий, конечно, из ее содержания, Игумнов это очень поощрял. Как-то в Симфонических этюдах Шумана перед финалом девятой вариации Ges-dur в третьем такте второй вольты я делал маленькое diminuendo и subito piano. Игумнов попросил это место проиграть еще раз — и одобрил. Или в «Исламее»: автор желал в данном разделе подчеркнуть басы. Не меняя ничего в тексте, я достигал этого гораздо более удобно технически. Игумнов опять одобрил меня.

«Исламей» Балакирева

Константин Николаевич великолепно чувствовал музыкальную форму. Принято сравнивать музыку с архитектурой. Но в отличие от последней музыка течет во времени. Гармония и симметрия в музыке и в архитектуре — совершенно разные. Однако конкретно все это я осмыслил на уроках Игумнова, когда играл а-moll'ную органную Прелюдию и фугу Баха — Листа. После экспозиции сочинения начинается разработка, и там написаны forte, mezzo forte, «вилки» и бог знает, что еще. Мне кажется, это придумано редакторами. Константин Николаевич попросил меня сохранить на протяжении двух страниц текста градацию piano — mezzo piano, лишь за несколько тактов до репризы начать играть crescendo и затем fortissimo. Получались два мощных пласта и высокая кульминация. Он добивался соотношения этих пластов как 4 к 1. Здесь сказалось глубокое ощущение Игумновым временной природы музыки. Очень важные замечания он сделал мне, когда я готовил Третий этюд Шопена. В кульминации этого этюда (после fortissimo секстами и sforzando) в нотах стоит piano. А мой учитель говорил, что восемь тактов до репризы надо играть как постепенный спад кульминации, с еще ощутимым волнением. Реприза же должна прозвучать отрешенно, как воспоминание. И в восьмом такте делается маленькое crescendo, но оно не такое, как в экспозиции. Это порыв, но бессильный: не forte, a mezzo piano. И затем — затухание. Его феноменальное чувство музыкальной драматургии я смог особенно оценить, когда начал сочинять.

Игумнов страшно не любил манерной игры. Когда кто-нибудь при нем играл манерно, Константин Николаевич начинал ерзать на стуле. Не приемля ничего вычурного, искусственного, он всегда требовал от своих учеников естественности. И сам был удивительно естествен и в своем исполнительстве, и в педагогике. Не могу не вспомнить слова Я. Флиера, произнесенные на панихиде по нашему учителю в Большом зале консерватории: «Константин Николаевич мог простить студенту фальшивые ноты, но фальшивых чувств он не прощал и не переносил».

Меня всегда поражало в Константине Николаевиче его великолепное владение инстру-

ментом. Многие считали, что у Игумнова будто бы не было техники, имея в виду пальцевую беглость. Между тем это разные вещи. Беглость бывает от природы, а технике Игумнов сам великолепно обучал. Он играл, можно сказать, до конца своих дней, и на каждом его концерте можно было многое почерпнуть для понимания того, что такое подлинно музыкальная техника А как он играл финал b-moll'ной сонаты Шопена — ничего подобного я никогда не слышал!

Выше я уже писал, что Константин Николаевич любил Армению. У него училось много армян. Во время Великой Отечественной войны часть деятелей советского искусства, его «золотой фонд», были эвакуированы в Нальчик. Когда фронт стал приближаться к Северному Кавказу, они через Тифлис, Ереван и Баку направились в Среднюю Азию. И вот мы, студенты Игумнова, вместе с директором Ереванской консерватории К. Сараджевым встречаем его на ереванском вокзале. И Константин Соломонович говорит Игумнову: «Константин Николаевич, оставайтесь у нас, будете преподавать». Это обескуражило его. Но наши уговоры и подлинная привязанность Игумнова к Армении сыграли свою роль. И он сказал: «Хорошо, только снимите комнату с видом на Арарат».

Он полтора года работал в Ереване. И это стало большим событием в музыкальной жизни республики. Константин Николаевич выступал в симфонических концертах и давал сольные программы. В суровом 1943 году мы отмечали 70-летие со дня рождения нашего учителя. Состоялся клавирабенд Игумнова, затем в один вечер он сыграл с оркестром под управлением К. Сараджева три фортепианных концерта, потом выступал ереванский класс Игумнова. Когда я исполнил Двадцать четыре прелюдии Шопена и «Исламея» Балакирева, Константин Николаевич опять произнес свое спокойное: «Ну, вот и сыграл». После мне говорили, что он хвалил меня. Но лично своим ученикам Игумнов никогда не высказывал одобрения. И это была большая педагогическая мудрость: его студенты не заболевали звездной болезнью.

Пребывание Константина Николаевича в Ереване оставило в армянской музыкальной культуре неизгладимый след. И от имени армянских музыкантов хочу сказать, что нынешние наши лауреаты — это цветы, выросшие из семян, которые он посеял в нашей республике.

Недавно мы праздновали 50-летие образования СССР. В связи с этим я вспомнил об Игумнове… Мой отец (он был очень музыкальным человеком, играл на многих народных инструментах, но не имел возможности получить образование) не раз говорил мне: «Ты родился в счастливое время. Разве мог раньше сын бедного армянина учиться в Московской консерватории, и еще у такого великого музыканта, как Игумнов!»

М. ГРИНБЕРГ:

«…А знаешь, я начинаю понимать!»

Мне посчастливилось учиться у прекрасных педагогов. В Одессе — у профессора Д. Айзберга, ученика знаменитого Т. Лешетицкого: в Москве — у Ф. Блуменфельда и К. Игумнова.

Константин Николаевич был чудесным пианистом, многие его интерпретации остались в памяти на всю жизнь. Как виртуоз он не блистал, но обладал удивительной прелестью интимного музицирования. Каких бы размеров ни был зал, всегда создавалось ощущение, что Игумнов играет только для вас; музыка шла «от сердца к сердцу».

Блестящий педагог, он обладал обширной системой очень интересных и умных приемов, выработанных, быть может, для себя самого, так как собственные природные пианистические данные, вероятно, не удовлетворяли его.

Особенно поражало в Константине Николаевиче мудрое, нестандартное отношение к ученикам. Он мог без конца настаивать на своем, если студент не обладал яркой индивидуальностью и логическим мышлением. Но если студент был умен и талантлив, Константин Николаевич никогда не вмешивался в трактовку «по существу», а только корректировал и шлифовал ее. Было бы понятно, если бы такой маститый профессор, как Игумнов, в конце дней остановился в своем творческом росте. Но Константину Николаевичу всегда оставалась присущей свежесть восприятия музыки. Помню случай со студентом, который сыграл ему разработку первой части бетховенской Appassionata в совершенно непривычной трактовке. Константин Николаевич не соглашался, спорил, убеждал. Но студент на концерте сыграл все-таки по-своему. Каково же было его изумление, когда он увидел Константина Николаевича, который первым буквально ворвался в артистическую со словами: «А знаешь, я начинаю понимать!».

Вот таким мудрым и живым остался в моей памяти Константин Николаевич Игумнов.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Прелюдия c-moll op. 23 №7 Рахманинова

«Исламей» Балакирева

М. ГРИНБЕРГ:

Содержание