Мне кажется, что новый тип музыки идет не от сердца, а от рассудка. Создатели такого рода музыки больше придумывают, чем чувствуют. Они не обладают способностью сделать свои творения выражением exult'a как это называл Ганс фон Бюлов. Они рассуждают, протестуют, резонерствуют, подсчитывают и высиживают, но не вызывает exult’a. Вполне вероятно, что они творят в духе своего времени, но также возможно, что самый дух времени не побуждает к экспрессии в музыке. В таком случае, чем создавать музыку рассудком, а не чувством, было бы лучше композиторам хранить молчание, а миссию выражения духа современности предоставить тем авторам и драматургам, которые являются мастерами передачи фактического и буквального и не заботятся о духовной стороне.

Надеюсь, что, высказав эти соображения, я ответил на Ваш вопрос относительно моих взглядов на то, что называется современной музыкой. Почему в данном случае современной? Не успев родиться, она уже устаревает, так как появляется на свет с червоточиной.

Необходимо добавить, что я не мыслю говорить Вам обо всем этом конфиденциально, как другу, но ни в коем случае не хотел бы, чтобы это мое мнение было опубликовано, по крайней мере, пока я жив, ибо не хотел бы доставить некоторым модернистам удовольствие перебить мне пальцы, так как в них я нуждаюсь для игры на фортепиано, С моей стороны, "не политично" писать Вам то, что я написал. Чаще всего держу свое мнение при себе, вследствие чего меня считают молчальником. Да будет так.

В молчании залог безопасности».

*

Говорит Сергей Рахманинов

Заниматься чем-либо одним

«Я не знаю, что именно вас интересует, — заметил Рахманинов. — Может быть, вы зададите мне несколько вопросов, и тогда наша беседа потечет сама собой».

По-видимому, это был хороший совет, и весьма банальный вопрос: любит ли он свою cis-moll'ную прелюдию больше всех других написанных им, сразу же сломал лед.

«Честно говоря, я не могу сказать, что люблю cis-moll’ную прелюдию больше всех других моих прелюдий. Иные прелюдии нравятся мне гораздо больше. Конечно, приятно, что она имеет такой успех, но я не могу понять, почему именно эта прелюдия больше других нравится публике.

Что касается преподавания, то я никогда не задумывался над этим», — ответил Рахманинов на поставленный мною вопрос и улыбнулся, но его улыбка противоречила словам, которые он добавил: «Преподавание игры на фортепиано требует колоссального терпения, и я опасаюсь, что у меня его нет в достаточной степени. В каждый момент я могу заниматься только одним делом так, чтобы это меня удовлетворяло. Когда я концертирую, то не могу сочинять. Я это хорошо знаю, потому что несколько раз пытался написать что-нибудь в промежутках между концертами и просто-напросто не мог сосредоточиться. А когда испытываю желание сочинять, мне необходимо сконцентрировать внимание только на этом. Но тогда я не могу дотрагиваться до инструмента. Когда же дирижирую, то не могу ни сочинять, ни играть. Быть может, другие музыканты счастливее меня в данном отношении; я же должен целиком отдаться тому, что меня в данный момент увлекло, а потому совершенно не в состоянии заниматься одновременно чем-то другим. Я могу делать только что-то одно. Вся моя музыкальная деятельность — а это около двадцати четырех лет жизни — была посвящена то композиции, то исполнительству в качестве дирижера или пианиста примерно по восемь лет каждой».

Большое внимание было уделено вопросу интерпретации сочинений Рахманинова другими пианистами.

«Есть ли у меня какое-то особое мнение по поводу того, как другие пианисты играют мои сочинения? Говоря совершенно честно — нет. Если это средние пианисты, то я предоставляю им полную свободу в интерпретации моих произведений, особенно если я такого исполнения не услышу! Часто предполагают, что композитор совершенно точно знает, как надо играть то или иное его сочинение. Я знаю, как стал бы играть их сам, но мне совершенно все равно, как будет это делать кто-либо другой. Потому что любой хороший пианист, любой по-настоящему тонкий пианист, имеет право на собственную интерпретацию, вкладывая в исполняемое произведение свою индивидуальность. Я выявляю мои собственные чувства средствами темпа, фразировки и динамических нюансов самой музыки, и это дает в общих чертах представление о моей концепции. Но любой крупный пианист может играть мои фортепианные пьесы в отдельных деталях нюансов и оттенков совсем не так, как это делал бы я сам; и тем не менее в целом концепция пьесы не пострадает, потому что хороший вкус и музыкальное чутье подлинного исполнителя воспрепятствуют этому. Иногда в высшей степени интересно наблюдать, как какой-нибудь пианист придает вами написанной пьесе совершенно другое звучание или интерпретирует ее под совершенно иным углом зрения, чем вы сами».

_________

Интервью С. В. Рахманинова с Фредериком X. Мартенсоном опубликовано на английском языке в «The Musical Observer» (New York, April, 1921, v. XX, № 4, p. 11, 12) — Примеч. З. A.

Фотография начала 1940-х годов

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Говорит Сергей Рахманинов

Заниматься чем-либо одним

Фотография начала 1940-х годов

Содержание