Выпуск № 1 (410) | 1973 - страница 65

рода приемах. Но все эти встречи были слишком мимолетными, и атмосфера многолюдности, в которой они происходили, не давала возможности поговорить с Кодаем так, как бы мне того хотелось. Кодай также сказал, что хотел бы поговорить со мной пообстоятельнее и в спокойной обстановке.

За несколько дней до отъезда в Москву я получил приглашение посетить его дома.

Хозяин встретил меня очень гостеприимно В высшей степени радушна и мила была его супруга. В просторном кабинете Кодая бросалось в глаза огромное количество нот и книг, заполнявших шкафы, лежавших на столе, на рояле... Казалось, что входишь в библиотеку или в читальный зал.

Портрет Кодая с дарственной надписью Д. Кабалевскому

Случилось так, что я был первым советским композитором, лично познакомившимся с Золтаном Кодаем. Это обстоятельство придавало, мне кажется, особый интерес нашей встрече.

Кодай интересовался советской музыкой и задавал мне много вопросов, воспользовавшись возможностью услышать ответы, так сказать, из первоисточника, от одного из советских композиторов. Меня, естественно, интересовала венгерская музыка, и возможность поговорить о ней с Кодаем я воспринимал как большую свою удачу.

Кодай довольно хорошо был знаком с нашей музыкой. Среди композиторов, особенно привлекавших его внимание, он выделял Арама Хачатуряна, Дмитрия Шостаковича и Сергея Прокофьева. Музыка Хачатуряна, как мне казалось, была особенно близка Кодаю своей народно-национальной окраской, «...музыка яркая, красочная, талантливая, хорошо звучит...», — говорил он о его Концерте для скрипки с оркестром.

В Пятой симфонии Шостаковича Кодай восхищался «прекрасной, драматически напряженной» первой частью и «превосходным, глубоким» Largo. Но, как многие критики тех лет, говорил, что музыка Шостаковича «не базируется на народном искусстве» и поэтому кажется ему «недостаточно национальной».

Прокофьева Кодай включал в число самых талантливых современных композиторов, но предпочитал более ранние его произведения. Особенно высоко ценил балет «Ромео и Джульетту». Музыку эту, видимо, по-настоящему очень любил. Более поздние сочинения Прокофьева были, мне думается, чужды Кодаю некоторыми своими стилистическими чертами, в частности, как он говорил, «переусложненностью гармоний» при «слишком большой простоте формы».

Интересовался Кодай и творчеством молодых наших композиторов, имена которых были ему еще неизвестны, и сочинениями старейшины советского симфонизма — Мясковского.

Я, в свою очередь, воспользовался возможностью и попросил Кодая поподробнее разъяснить мне существо проблемы венгерской народной музыки. Лишь в самой общей форме знал я тогда о том, что Барток и Кодай «открыли» богатства венгерской крестьянской народной песни, изучили эти богатства и подарили их миру в своем творчестве и в творчестве своих учеников — молодого поколения венгерских композиторов. Сегодня любой музыкант знает о различии народных истоков, питавших музыку Листа (равно как «венгерские» сочинения Гайдна, Шуберта, Брамса) и музыку Бартока и Кодая. Мне эта проблема в ту пору была недостаточно ясна.

Я не мог не заметить, как оживился Кодай, когда речь зашла о том, что было ему, вероятно, ближе и дороже всего, что было делом всей его творческой жизни.

Один за другим он стал извлекать из шкафа переплетенные томы большого формата, изданные в 1823 году. «Вот откуда брал Лист мелодии для своих сочинений!» На пожелтевшей от времени бумаге, среди множества нотных строк, шрифтом своим подтверждавшим давность печати, — я, следя за направляющими движениями пальцев Кодая, стал находить знакомые с детства мелодии знаменитых «Венгерских рапсодий» Листа. Свободные от изящных кружев фортепианных пассажей, мелодии эти казались необычно

скромными. И все же я высказал предположение, что не так уж неправ был Лист, обрамляя эти мелодии своей пышной пианистической фактурой, что виртуозный блеск потенциально заключен в самой природе этих темпераментных и острых инструментальных мелодий. Кодай подтвердил правильность такого предположения и добавил, что не только Лист, но и народные музыканты мастерски одевают эти мелодии в красочные виртуозные одежды.

Каждый раз, слушая потом народных музыкантов Венгрии, блестяще владеющих искусством виртуозного варьирования, — я вспоминал эти слова Кодая.

Отдельно показав мне последний том этой уникальной коллекции (кажется, это был 12-й том), Кодай обратил мое внимание на то, что он написан от руки: «Я не мог купить его и сам переписал с библиотечного экземпляра...»

Убрав все тома обратно в шкаф, Кодай сел за фортепиано и сыграл несколько чудесных, необычных мелодий. «Вот это настоящая венгерская музыка, а то была цыганская», — сказал он и добавил, улыбнувшись: «Но тоже венгерская!..»

После таких наглядных примеров Кодаю было достаточно нескольких точных фраз, чтобы вся проблема стала абсолютно ясной. Пожалуй, это была одна из самых содержательных и в то же время самых лаконичных лекций, когда-либо слышанных мною. К тому же это была вовсе не лекция, а живая и очень простая беседа.

Так, из довольно абстрактного, хотя и крупного имени Кодай стал для меня живой личностью, чем-то вдруг напомнившей мне моего бывшего учителя. За внешней суровостью и замкнутостью оба они — и Мясковский и Кодай — при ближайшем знакомстве оказывались мягкими, сердечными и общительными людьми, жадно тянувшимися ко всему новому, любившими молодежь, своих учеников. Оба обладали выдающимся умом и широчайшей эрудицией. У обоих было тонкое чувство юмора, красивые, добрые глаза и чудесная, чуть лукавая улыбка, прятавшаяся в аккуратно подстриженную бороду...

Год спустя, по приглашению Союза композиторов СССР, Золтан Кодай приехал в Советский Союз. В 1963 году он приехал в нашу страну вторично.

В Москве и Ленинграде Кодай дирижировал в симфонических концертах своими сочинениями и сочинениями других венгерских композиторов. Это были, кстати, первые в жизни Кодая концерты, в которых он дирижировал всей программой целиком. «Я немного боялся, — говорил он потом, потому что еще никогда не дирижировал концертом, программа которого заполняла весь вечер...» Волнения маститого музыканта были напрасны — хватило и сил, и дирижерского мастерства.

Концерты Кодая имели огромный успех. Они привлекли внимание широких кругов слушателей и, как справедливо было написано в одном из венгерских журналов, «...музыку Кодая — это олицетворение венгерской души — советская публика поняла и восприняла с любовью».

Московская премьера «Хари Яноша», состоявшаяся в дни второго приезда Кодая в СССР и прошедшая в присутствии автора, еще больше способствовала популярности Кодая в нашей стране.

Я встречался с Кодаем в Москве при самых разных обстоятельствах, начиная с первых минут его первого приезда, когда мне, как единственному советскому композитору, с которым Кодай был к тому времени знаком, было поручено поднести ему на аэродроме большой букет роз и сказать несколько приветственных слов. Но ни одна из этих встреч по своей содержательности не могла для меня встать в один ряд с памятной встречей у Кодая дома в Будапеште.

Зато очень обогатившим мое представление о Кодае и еще больше сблизившим меня с ним неожиданно оказалось его письмо, которое я получил от него между двумя его приездами в Москву, в феврале 1958 года.

Письмо это я позволю себе привести полностью, тем более что оно никогда еще не публиковалось.

«Будапешт 5. 11. 58

Мой дорогой коллега,

очень благодарен за Ваше поздравление и прошу извинить за такой поздний ответ. Но я не удовлетворюсь тем, что пошлю Вам просто слово благодарности, потому что уже давно хотел спросить Вас о следующем.

Однажды я слышал по радио Вашу Симфонию ор. 18 и запомнил тему:

Эта особенность заключительной фразы с тремя повторяющимися нотами родственна венгерской исторической песне XVI столетия. Будьте добры, скажите мне, является ли это характерным для русской народной песни или для композиторской музыки?

Если это так, я буду очень благодарен Вам за указание источника, где подобные мелодии можно найти.

С наилучшими пожеланиями и заранее благодарный

Преданный Вам

3. Кодай»

Письмо это поразило меня дважды. Во-первых, поразило то, что Кодай совершенно точно запомнил и столько лет держал в памяти мелодию, которую мог услышать лишь в начале тридцатых годов (позже симфония эта не исполнялась). Во-вторых, поразило меня сходство двух мелодий, казалось бы, столь разных по происхождению. В ответном письме я написал Кодаю, что использовал в финале своей Первой симфонии (с очень небольшими изменениями) мелодию кабардинской народной песни «Памяти Ленина». Эта старинная песня с новым текстом о Ленине обрела вторую жизнь в народе после 1925 года.

К сожалению, мне так и не удалось поговорить с Кодаем о причинах удивительного сходства этих двух

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Портрет Кодая с дарственной надписью Д. Кабалевскому

Содержание