Тибор Шараи

НЕОБЫЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

16 декабря нынешнего года Золтану Кодаю, которого мы похоронили пять пет назад в Будапеште, исполнилось бы 90 лет. И пусть это покажется странным, но я начну свои воспоминания именно с похорон Кодая, ибо такое еще не выпадало на долю ни одного композитора. Рядом с музыкантами, друзьями в почетном карауле стояли руководители партии и правительства. Тут же находились посланцы союзов композиторов братских социалистических стран и Советского Союза, а также представители ряда других государств. Территория кладбища была заполнена настолько, что для поддержания порядка пришлось направить большой отряд милиции.

Нет — я снова это подчеркиваю — так не хоронили еще ни одного композитора. А был ли Кодай только композитором? Казалось бы, праздный вопрос. Ведь не проходило недели, чтобы в концертных залах страны не звучала его музыка. И все-таки…

Уже много писали и говорили об универсализме Кодая, который определил его совершенно особое место в нашем столетии. Помимо композиции сфера его деятельности — если упоминать только самое важное — охватывала этнографию, музыковедение, музыкальную педагогику (преподавание композиции), народное просвещение (только частью которого был так называемый метод Кодая), лингвистику и т. д. Все свои знания композитор поставил на службу венгерскому народу. Кодай — прежде всего общественный деятель. Именно это было смыслом его жизни. Уже в 1919 году во время Венгерской Советской Республики он вместе с Бартоком и Донаньи работал в Музыкальной директории Народного комиссариата по делам культуры, за что после падения Республики хортистские власти возбудили против него дело. В 1923 году Кодай написал «Венгерский псалом», в котором заклеймил от имени народа власть венгерских господ. Так постепенно пришел он во второй половине тридцатых годов к рабочим хорам, находившимся под влиянием Венгерской коммунистической партии, и написал для них на слова революционного стихотворения Эндре Ади мужской хор «Взлетел павлин» (1937). И уже совсем естественно было то, что после освобождения нашей родины, — к сожалению, порой подавляя в себе композитора, — он с полной силой отдался общественной жизни (слегка посмеиваясь над самим собой, Кодай называл себя в эти годы «накопителем должностей»). Мы встречаем его везде, где нужно действовать, агитировать, спорить, — от заседания парламента до праздника на открытии сельской народной школы. Он боролся за то, чтобы сделать жизнь народа лучше, культурнее, сделать ее более венгерской и в то же время более европейской. По складу ума Кодай не был политиком, не был он и марксистом, поэтому благо народа он не раз искал на ложном пути. Случалось также, что на этом спекулировали его недоброжелатели. Однако основу деятельности Кодая составляли отнюдь не ошибки, поэтому его авторитет и популярность не знали себе равных.

Вот почему его и хоронили как истинного национального героя, способного оказывать влияние на сознание всего народа. Это самое прекрасное, что может быть в нашей профессии.

По аналогии я хотел бы рассказать о других похоронах — Бартока. Он умер всеми покинутый, страдая душевно и физически, борясь с копеечными материальными заботами в далеком от его любимой родины Нью-Йорке. В последний путь его проводили один-два человека. Многомиллионный большой город не знал, кого хоронят. Эти похороны были похожи на убогое погребение гения музыкального искусства Моцарта. Однако не прошло и нескольких месяцев, как мир осознал, что вместе с Бартоком ушел один из величайших музыкантов нашего столетия.

*

Восьмидесятилетие Кодая отмечали в разных концах мира, повсюду исполняли и его произведения. Во время одной из наших бесед тогда он полушутливо сказал: «Меня стали исполнять только потому, что выяснили мой возраст и во всем мире удивились: как, он еще жив, ну тогда сыграем что-нибудь из его музыки». Или другое воспоминание. В декабре 1963 года Союз советских композиторов и Союз венгерских музыкантов организовали в Москве совместное заседание секретариатов (позднее я еще вернусь к этому), в котором принимал участие и Кодай; в нашей дискуссии в связи с новыми направлениями и воспитанием молодого поколения композиторов он с горечью заявил, что коллеги считают его уже только «старым дураком» (его собственные слова), случайно оставшимся в живых мертвым композитором. Были ли основания для такого скепсиса у композитора, одного из самых почитаемых в мире? Я думаю, что да.

В десятые, двадцатые годы своими Вторым струнным квартетом, Сонатой для виолончели и фортепиано, Сонатой для виолончели соло, струнным Трио и прежде всего «Венгерским псалмом» он ворвался в музыкальную жизнь Европы и Америки в одной шеренге с Хиндемитом, Прокофьевым, Стравинским, Бартоком. В Париже образовались группы кодаистов и антикодаистов. В десятую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции в Вене «Венгерским псалмом» дирижировал А. Веберн (кстати, это произведение включили в свой репертуар самые большие ди-

рижеры, в частности А. Тосканини). Здесь особенно интересно будет напомнить о том, как много исполнялись сочинения Кодая в эти годы в Советском Союзе. В 1923 году в Москве был дан концерт по случаю выставки зарубежных нот, организованной Международной книгой. В. Беляев в своей корреспонденции «Новая музыка в Москве», опубликованной в декабрьском номере пятого выпуска венского «Musikblätter des Anbruch», сообщал: «…произведения Кодая и Бартока также достигли вершины успеха. Из произведений первого… исполнялся Второй струнный квартет. Все сыгранные здесь произведения этих двух композиторов… будут повторены на консерваторских концертах». Тот же В. Беляев спустя год писал в упомянутом выше журнале о том, что весной 1925 года в серии московских концертов, посвященных современному творчеству, произведениям Кодая был отведен целый вечер. Весьма интересные строчки мы можем прочитать в журнале «Современная музыка» за 1924 год: «Две сонаты Кодая (одна для виолончели соло, другая для виолончели с фортепианным сопровождением) свидетельствуют о знании им инструмента и его возможностей, которые композитор великолепно и богатейшим образом использовал». Заметка подписана М. Н., вероятно, автором ее является Николай Мясковский¹.

Итак, Кодай принадлежал к первой шеренге европейских композиторов. Однако уже во второй половине двадцатых годов против него началось наступление «профессиональных кругов» в лице Адорно и других идеологов «новой венской школы». Поскольку Кодай все более сознательно использовал в своем творчестве подлинную венгерскую народную музыку (как известно, в двух его сценических произведениях — «Хари Яноше» и «Секейской прядильне» — вокальный материал состоит исключительно из народных мелодий), эти нападки становились все сильнее и решительнее. Не было недостатка здесь в противопоставлении Бартока и Кодая, сначала в пользу Бартока; Адорно рискнул даже назвать композиторский метод Кодая фашистским, поскольку он основан на народной песне. Это была борьба очень страстная, непримиримая. Однако уже тогда произведения «новой венской школы» почти совсем не исполнялись перед публикой, в то время как музыка Кодая постоянно звучала в программах концертов и радиопередач всего мира.

После пятидесятых годов положение начало меняться. Вследствие различных причин, на которых я не буду здесь останавливаться, «дремлющие силы» «новой венской школы» активизировались, по ее следам выступил «новый авангард», и снова главной мишенью для нападок стало — по-моему, чрезвычайно неудачно названное — «фольклорное» композиторское направление. Теперь главный удар авангардисты направили против Бартока, хотя снизить популярность его музыки во всем мире было уже невозможно. Считалось, что с Кодаем было «покончено» — его произведения стали звучать реже, чем в прошлые годы.

А что же было у него на родине, в Венгрии? Истории искусств, в том числе и музыки, хорошо известны такие факты, когда преемники выступают против своих предшественников, по существу, против своих учителей, и только позднее история исправляет такую несправедливость. Подобное явление мы называем «отцеубийством» в искусстве. В случае с Кодаем так оно и было. Как известно, почти все значительные, да и менее значительные современные венгерские композиторы — его ученики. И вот со второй половины пятидесятых годов самые «кодаевские» из них стали отрекаться от своего учителя. Это делалось не открыто, не в полемике и статьях (ведь общественный авторитет и влияние Кодая, как я уже отмечал, в эти годы приближались к своей вершине), а в повороте этих композиторов к идеям «новой венской школы», в почти полном отказе от опоры на народную музыку. В наших музыкальных кругах снова стало складываться мнение, что «Барток — великий венгерский композитор», а Кодай — этакий музыкант внутреннего значения, вроде народного учителя. Это было одной из причин того, что в последнее десятилетие его жизни в Венгрии Кодая начали чтить скорее как педагога, воспитателя национальных кадров, первооткрывателя так называемого метода Кодая. Вот таким он утвердился и на международной арене, Кодай-композитор же оказался на втором плане.

Здесь мне хотелось бы отметить, сколько силы придало ему то, как принимали его музыку в Советском Союзе. Уже в 1947 году, когда композитор впервые побывал там и дирижировал своими произведениями, он возвратился, наполненный чрезвычайно богатыми впечатлениями. Второе посещение Советской страны в декабре 1963 года по своей значимости затмило первое. Тогда был отпразднован его восемьдесят первый год рождения, состоялись премьера «Хари Яноша», авторский концерт, на котором в прекрасном исполнении хора А. Свешникова прозвучал на родном языке «Венгерский псалом». Эти события вдохнули в Кодая большую веру в себя, в свое творчество. На проходящем в то время в Москве объединенном секретариате советских и венгерских композиторов он был чрезвычайно активен, много выступал, что удивило нас, венгерских участников, знавших его как замкнутого и немногословного человека. Тогда Кодай очень подробно говорил о влияниях русской музыки на формирование его творческой личности. Так, он ссылался на великий пример «Могучей кучки» и прежде всего Мусоргского, которые оказали воздействие и на него, и на Бартока. Он говорил также о том, насколько способствовали русские события 1905 года его решению обратиться непосредственно к крестьянству, к народу и начать собирать народные песни, чем стал заниматься потом и Барток. Непосредственно относится к этому и высказывание Кодая о том, что в Советском Союзе еще живет мелодия и что это все более редкое явление а современном мире.

_________

¹ Эти данные предоставил в мое распоряжение Я. Брейер, работающий сейчас над исследованием творчества Кодая.