Я уже говорил, что едва сомкнул глаза Барток, как мир осознал, какой великий композитор сошел в могилу! Ныне литература об этом музыканте может составить отдельную библиотеку. По-иному обстоит дело с Кодаем. После его смерти прошло уже пять лет, и до сих пор кроме нескольких статей о нем Бенце Сабольчи и Аладара Тота ничего не появилось. Все больше мы начинаем понимать, что Кодай в первую очередь был композитором, и что он нуждается в последовательном и стройном анализе его творчества.

*

Барток или Кодай? Абсолютно неправильная постановка вопроса. Чисто случайно они жили в одно время, были лучшими друзьями, вместе начинали собирание народных песен. Поэтому их имена упоминают обычно рядом, причем творчество Кодая оценивают подчас под углом зрения искусства Бартока. Между тем они совершенно разные композиторы. У Кодая особый мир, самостоятельный и неповторимый. Он ждет еще своего открытия. Кодай сказал своей музыкой то, что не сказал никто другой. Он был не просто композитором, он был великим композитором. Не беда, что в какой-то период его творчество показалось кое-кому консервативным! Баха высмеивали даже собственные сыновья за его «устаревшую» музыку. Кому это теперь интересно, когда уже в который раз она переживает свой ренессанс?

Итак, Барток или Кодай? Этот вопрос до конца жизни сопровождал обоих, иногда подспудно, иногда открыто. Я уже говорил, что на международной арене его выдвинул Адорно. Но еще ранее в Венгрии названный вопрос был поднят официальными кругами после падения Венгерской Советской Республики, был поднят — и не в пользу Кодая. Речь идет о затеянном против него процессе в связи с тем, что композитор играл важную роль в музыкальной жизни этой республики. (Кстати, Барток требовал тогда, чтобы аналогичный процесс был начат и против него.)

В ответ на такое искусственное противопоставление — Кодай или Барток — последний выступил со статьей «Золтан Кодай». Те несколько отрывков из нее, которые я приведу, и сегодня, спустя пятьдесят три года, удивительно актуальны.

Барток пишет:

«С некоторых пор определенные музыкальные круги находят особое удовольствие в использовании моей особы против Кодая. Дело пытаются представить так, как будто Кодай пользуется нашей дружбой в интересах своей карьеры. Это грубая ложь.

Кодай принадлежит к самым выдающимся композиторам наших дней. У его искусства двойные корни, так же как у моего, оно идет от венгерской крестьянской и новой французской музыки. Но, выросшее на этой общей почве, наше творчество уже в самом начале полностью отличалось друг от друга. (Только недобросовестный или невежественный исследователь может говорить о Кодае, что он “эпигон”.) Некоторые из его недругов попрекают Кодая тем, что его музыка менее впечатляющая, менее оригинальная, чем моя. Не моя задача точно определять разницу стиля и содержания, проявляющуюся в наших произведениях. Может быть, музыка Кодая не так “агрессивна”, может быть, по форме она менее отходит от определенных традиций, может, она выражает не столько “необузданный разгул”, сколько более спокойные размышления. Но именно эта существенная разница, которая проявляется в его музыке, и свидетельствует об оригинальном музыкальном мышлении художника, очень индивидуальном. Едва ли найдутся сегодня в мире один-два композитора, не говоря уже об отечественных, которые могли бы создать такие новые ценности, как его струнное Трио, Соната для виолончели соло или Две песни для фортепиано. И эти сокровища венгерской земли хотят у нас здесь определенные лица — кто знает, с какими подлыми намерениями, — затоптать в грязь.

Вот это мое мнение о музыке Кодая, мое, кого противники Кодая хотят теперь выставить как “самого большого венгерского композитора”».

И еще один отрывок из статьи: «Я слышу их осуждающие замечания, во мне говорит “пристрастный друг”. Только здесь они опять перепутали порядок: я уважаю в Кодае лучшего венгерского музыканта не за то, что он мой друг… В схватках, которые сопутствовали мне всю жизнь, он всегда смело и открыто вставал со мною рядом, никогда не боялся труда, если речь шла о моем будущем. Его изумительно точной и быстрой оценке я обязан тем, что все мои произведения становились законченнее, совершеннее, чем первоначально. И это ведь характерно, что на “самого большого венгерского композитора” такое существенное влияние своим педагогическим талантом мог оказать этот “quantitè nègligeable”, каким теперь желают представить Кодая. Само собой разумеется, что наши официальные круги отстранили этого человека от всякой деятельности и воспрепятствовали тому, чтобы он руководил молодежью в Высшей музыкальной школе. Да можно ли ждать от них другого? Ведь Кодай самый большой венгерский преподаватель композиции!»

Сегодня весь прогрессивный музыкальный мир может присоединиться к этим словам Бартока.

И. Мартынов

ИЗ ВСТРЕЧ

Мы узнали Кодая-музыканта раньше, чем Кодая-человека. Еще в середине двадцатых годов в московских нотных магазинах появились бледно-зеленые тетради Universal Edition, познакомившие нас с произведениями Кодая и Бартока. Эти тетради можно было встретить и в библиотеке Н. Я. Мясковского, и в руках молодежи — они равно интересовали все поколения. Вскоре музыка Кодая зазвучала и в наших концертных залах. Одним из первых его произведений, исполненных в Москве, была Соната для виолончели и фортепиано, которая сразу ввела слушателей в необычный и прекрасный мир музыки венгерского композитора. Прошло несколько лет, и мы услышали, как партию фортепиано в этой сонате сыграл Барток, выступавший в Москве, Ленинграде и Харькове с фортепианными произведениями Кодая. И, наконец, в симфонических концертах прозвучала сюита «Хари Янош», сразу покорившая и музыкантов, и широкую публику. Вспоминаю бурные аплодисменты в Большом зале консерватории и оживленные разговоры о музыке Кодая в кругу студентов и профессоров. Словом, этот композитор сразу вошел в нашу жизнь как яркое и самобытное явление, как представитель новой венгерской школы.

Когда в 1947 году Кодай впервые приехал к нам, его встретили как давно и хорошо знакомого автора произведений, не раз звучавших в концертах и по радио. И сам он был подготовлен к поездке в Советский Союз общением со многими нашими музыкантами, посещавшими Венгрию в послевоенные годы и встречавшимися с Кодаем в концертном зале либо в его доме. (Возвращаясь на родину, они рассказывали об этих встречах как о наиболее ярких впечатлениях от своих поездок.) Концерты венгерского композитора проходили в Москве, Ленинграде и Киеве со все возрастающим успехом.

Во время дружеских встреч в Союзе композиторов, Кодай познакомился с Глиэром, Мясковским, Шостаковичем, Хачатуряном и другими музыкантами, с интересом слушал их произведения. И, конечно, беседовал о насущных проблемах искусства, о дальнейшем укреплении советско-венгерских музыкальных связей. Кодай придавал этому большое значение, еще в 1946 году он участвовал в работе конгресса Общества венгерско-советской дружбы, где выступил с речью, которую закончил призывом следовать примеру советского искусства в его служении народу.

В Москве Кодай слушал записи народных песен, прежде всего — марийских и чувашских, привлекавших особое внимание венгерского мастера. Принимавшие участие в этих прослушиваниях профессор Московской консерватории музыковед В. Беляев и композитор Я. Эшпай рассказывали впоследсгвие о том, как чутко воспринимал Кодай своеобразие новой для него музыки, какие делал меткие замечания, свидетельствовавшие о глубоких знаниях ученого-фольклориста. С интересом знакомился Кодай и с музыкально-учебными заведениями: он побывал в Московской консерватории и Центральной музыкальной школе, где присутствовал на уроке сольфеджио. Композитор высоко оценил работу советских педагогов, поделился с ними своими мыслями о теории и практике музыкального воспитания.

В то время довелось познакомиться с Кодаем и автору этих строк. Вспоминается артистическая Большого зала консерватории, радостно возбужденный композитор, принимающий поздравления после концерта; вспоминаются и встречи в Союзе композиторов, и каждый раз Кодай проявлял себя внимательным и доброжелательным собеседником. Это впечатление укрепилось во время последующих наших встреч в Будапеште. Первая из них произошла в 1952 году. Незадолго до этого я присутствовал на концерте вновь созданного Венгерского государственного ансамбля танца. Живо помню, как взволновала публику музыка «Каллаи кёттеш». Она парила над сценой, над танцующими, пленительная в своем мелодическом богатстве. Через несколько дней я встретился с ее автором.

Квартира Кодая на будапештской площади Октогон напоминала музей народного искусства. Дверь была украшена резьбой и вышивками, в передней стояла резная трансильванская вешалка, на полу красовался крестьянский ковер, изделия народных умельцев заполняли и комнаты — это была привычная обстановка, в которой жил композитор со своей женой Шарольтой.

В его рабочем кабинете вдоль одной из стен поднимались стеллажи с книгами и нотами. В этот первый визит Кодай раскрылся передо мной, как страстный книголюб. По тому, с какой уверенностью он доставал с книжных и нотных полок нужный том, — чувствовалось, что его библиотека верно служит своему хозяину. Было приятно увидеть в кабинете Кодая труды советских композиторов и фольклористов¹.

Он был интереснейшим собеседником, — в особенности когда речь заходила о том, что было ему особенно дорого, — о родном искусстве. Поражала широта и объективность его подхода к различным явлениям народного искусства. Кодай с увлечением говорил о старинной венгерской песне, указывая в то же время на необходимость изучения городского фольклора, в своих разговорах постоянно возвращался к проблемам музыкального воспитания, подчеркивал важность развития национальных традиций.

И вместе с тем он умел ценить народное творчество других стран. С каким увлечением и подъемом говорил композитор о записях казачьих песен, сделанных

_________

¹ На одной из фотографий он изображен стоящим на лесенке у стеллажей и как-то особенно бережно перелистывающим страницы книги. Таким вот — с книгой или нотным сборником в руках — он запомнился мне в ту встречу.