Выпуск № 12 (409) | 1972 - страница 60

ное проведение темы); в «Арабском» дирижер «со смаком» преподносит одну из самых удивительных находок Глинки — «варварское» двухголосие (динамическая реприза) с «дерзким», совершенно «прокофьевским» движением нижнего голоса (одни духовые) вниз и «упрямым» возвращением вспять; в блистательной «Лезгинке» все живет и искрится, поражают своей «современностью» яростно-клокочущие, «дикарские» звучности духовых (кода). Прекрасно звучат и «тихие» страницы партитуры — бережно, с любовью передана их нежная, благоухающая красота (например, вся лениво-томная музыка Ратмира).

Особо хочу сказать о музыкальном воплощении дирижером образов зла. Меня просто поразила сцена похищения Людмилы вместе со следующим за ней гениальным каноном «Какое чудное мгновенье» и потрясающим хоровым эпизодом («Что с нами?»). В этой сцене спектакля главную роль берет на себя музыка (постановщик тактично отступает на второй план). Дирижер устанавливает, как кажется, предельно медленный темп, вкладывая в каждую тему, мелодический оборот, гармонию максимум содержания. Как будто в первый раз слышишь эту хорошо известную музыку. Подавляюще звучит лейтмотив Черномора, могучая и неслыханно грозная волна звуков все затопляет и застывает в мрачном и величественном рокоте оркестра. Поистине бесконечно тянется педаль валторн, полны какой-то фатальной беспомощности робкие «аккорды оцепенения». Невольно поддаешься очарованию великого искусства композитора, когда как загипнотизированные льются голоса певцов, канонически повторяя одну мелодию, когда далее в хоровом эпизоде (с поразительно картинными арабесками флейты) «видишь», как замерло все живое, и только небо сияет своей вечной красотой… Здесь образы зла встают перед нами во всем своем громадном, эпическом масштабе, а по закону контекста слушатель подсознательно чувствует и богатырскую мощь вступающих в борьбу со злом сил добра, человечности.

Глубокое впечатление производит и исполнение Антракта ко второму акту — в музыке все зыбко, «затененно», полно беспокойства, значения, в ней скрыто ощущение ведовства, магии. Логично готовит дирижер вспышки повелительности: всеми «музыкальными событиями» как будто управляет, «режиссирует» тема Наины, ясно ощущается драматургическая нацеленность этого оркестрового вступления на ход музыкально-сценического развития в последующих картинах (сложные перипетии странствования витязей). «Как дремучий лес, весь укутанный тяжелым снежным покровом, заманчивый при всей своей суровости, сулящий приключения, опасности и чудеса, на нас хмурится Антракт ко второму действию (на тему Рассказа Головы)», — писал об этом месте оперы Ларош³⁰.

У меня создалось впечатление, что «Руслан и Людмила» в Большом театре — это «спектакль молодых». В нем, действительно, занято много молодых артистов и артистов, принадлежащих к среднему поколению. Но дело здесь, по-видимому, не в возрасте, а в той увлеченности, художественной пылкости, с которой исполняют свои вокальные партии и сценические роли артисты. Они, по-моему, сами искренно наслаждаются красотой музыки, наивной и мудрой прелестью сказки и щедро делятся своей радостью со слушателями-зрителями. Понятно, что в этом заслуга и исполнителей и руководителей постановки.

В первом составе Людмилу поет известный мастер — Б. Руденко (солистка Киевского Государственного академического оперного театра). В ее пении и игре присутствуют драгоценные черты — юность, свежесть, непосредственное чувство красоты. Созданный ею образ многогранен, полон жизни. Ее Людмила обаятельна, душевна, переменчива, грациозна. С подлинно славянской задушевностью и теплотой льются певучие «прощальные» фразы каватины, «бесконечная» мелодия арии из четвертого акта, дышит энергией и гордой силой отповедь коварному похитителю («Безумный волшебник»). Удаются Руденко и характерные моменты партии: лукаво-кокетливые обращения «Не гневись, знатный гость», прелестно исполненные в «говорной» манере триольные фразки начальной мелодии каватины («…родитель дорогой»). Свободно и легко несется голос певицы в труднейших колоратурах, не утрачивая в них своего тембрового обаяния. Пленяет своей мягкостью, «легатностью» кантилена.

Большую работу проделала и другая исполнительница — К. Кадинская. Ей, конечно, трудно состязаться с опытным мастером, но молодая певица хорошо справляется с огромными трудностями партии (правда, временами чувствуется недостаток свободы в виртуозных местах), она выразительно поет, создает свой образ героини, который, пожалуй, ближе к поэме Пушкина (игривость, своенравие юной девочки), чем к опере.

Одно из ярчайших впечатлений от спектакля — это выступление Е. Нестеренко — Руслана. Артист создает исключительно живой, богатый красками, вполне законченный «портрет». Высокая музыкальность, сценический

_________

³⁰ Ларош Г. А. Цит. изд., с. 209.

Сцена из первого акта

талант сочетаются в Нестеренко с серьезной духовной культурой, тонким интеллектом, — словом, с «художественным умом». Его Руслан целен и многолик. То он — чистый и даже внешне наивный юноша, с восторженными, доверчивыми глазами (начало оперы). То он — глубоко чувствующий и мыслящий, романтически настроенный герой («Времен от вечной темноты»). То он — могучий богатырь, дитя языческой эпохи («Дай, Перун»). Е. Нестеренко — обладатель отличного, вполне обработанного голоса, его манера пения благородна, художественно богата. Потому, не обладая столь мощным, как у знаменитых басов Большого театра, голосом, он «видится» и «слышится» подлинным глинкинским Русланом. Ему великолепно удаются певучие места (в частности, ларго из арии, «дуэт счастья» в финале), превосходно исполняет он и речитативы (например, в сцене с Финном). Признательная публика по заслугам награждает артиста горячими аплодисментами.

Отличный Руслан и А. Ведерников. Он создает более мужественный, может быть, более строгий образ былинного богатыря. Ярче исполнение артиста в героичных эпизодах, хотя очень хорошо, выразительно поет он и в лирических местах. Его работа тоже вполне законченная, мастерская.

Давно, я думаю, не было такого Ратмира, какой появился перед нами в исполнении молодой артистки Н. Григорьевой (мне не довелось услышать Т. Синявскую). Она прямо создана для этой партии. Редкостной красоты голос — классическое «глинкинское контральто», идеально подходящее для Ратмира и для Вани (а также для Леля, Нежаты, Кончаковны), мощное и бархатисто-ласкающее, ровное во всех регистрах. Голос послушен певице и в широкой кантилене и в подвижных, с «мелкими нотами», мелодиях. Подошла к образу юного хазарского хана и высокая, стройная фигура Григорьевой. Артистка свободно и уверенно держится на сцене, естественно «живет» в образе. В нем нет излишней «сладостности», изнеженности, хотя необходимый колорит чувственного в пении ярко выражен. При том этот Ратмир юношески и по-восточному горяч, импульсивен, благородно рыцарствен. Может быть, хотелось бы еще большей, местами стихийной, увлекающей страстности в исполнении. Огромное наслаждение Григорьева доставляет и в труднейших своих вокальных номерах, и в ансамблях, где партия Ратмира

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Сцена из первого акта

Содержание