Что ж, зрелищность такого рода возможна и даже иногда хороша при комплектовании крупных концертных программ, где собирается множество самых различных коллективов и солистов, где участвуют лучшие эстрадные силы, однако в причудливо калейдоскопической последовательности.

Существует и потребность в крупных, по-настоящему зрелищных оперных представлениях. Луначарский мечтал в свое время о праздничных действах, народных революционных церемониях, операх-ораториях, обращенных к «зрительно-слуховому целому», предназначенных именно для Большого театра, даже оправдывающих его существование (статья «Для чего мы сохраняем Большой театр?»). Думаю, однако, что простое перенесение опыта парадных концертов со сцены КДС на сцену ГАБТа вряд ли поможет решить данную проблему. На оперной сцене как-то особенно заметна всяческая ходульность, и, право, реалистические установки здесь «неповинны»: все дело в том, как понимать реализм — как живой человеческий характер в развитии или как статуарную эстетику правдоподобного действия.

Не хочу, однако, завершать свои полемические заметки пессимистической нотой. Возможно, сейчас подготавливается «скачок», накапливается опыт, осмысливаются реформаторские оперные постановки Станиславского, Немировича-Данченко, Мейерхольда, Фельзенштейна, зреют кадры.

В самой практике Большого театра есть спектакли, отличающиеся принципиально удачными художественно-содержательными решениями. Несомненно, заслуга ГАБТа в сценическом воплощении творений Прокофьева.

Мир оперных (и не только оперных) персонажей Прокофьева наделен драматически-напряженной, неподдельной и явственной театральностью. За интонацией, ритмикой, всем складом их музыкальной речи зримо ощущается жест, поза, действие, игра. Вот почему режиссеру опасно накладывать на них новый густой «слой» театральности.

Осознание особенностей музыки Прокофьева подсказало Г. Ансимову характер постановки «Повести о настоящем человеке». Спектакль раскрывает самую сущность идеи, отбрасывает все поверхностное, внешнее.

Вспоминая этот примечательный спектакль, прежде всего отчетливо видишь умный и тонкий рисунок сценического действия, органически слитый с авторской партитурой. Музыке был дан простор. Ни в декорациях, ни в мизансценах, ни в актерской игре ничего не стесняло звучащих солистов, хора и оркестра. Сцена спасения раненого героя, эпизоды в госпитале, танец героя — труднейшие для театрального воплощения — были решены с трогательной чистотой, даже наивностью, но и без какого-либо налета примитивизма и стилизации. В постановке «Повести о настоящем человеке» подвиг летчика был представлен на фоне и в атмосфере весенней ясности. Отсюда — его острая жизненная правда.

Назовем и некоторые из работ Б. Покровского — режиссера своеобразного таланта, изобретательного, думающего. Я помню его постановку оперы Н. Жиганова «Джалиль», где иными (нежели в «Повести») средствами был достигнут тот же эффект обнажения духовной сути подвига, снятия излишних покровов театральности. Отстраненность между действием и героем в эпизодах «припоминания», великолепно найденные черты трагизма в сцене Сумасшествия матери на военном поле — все элементы режиссуры точно отвечали проникновенной музыке оперы.

И в недавней постановке «Семена Котко» Покровский вскрыл стихию песенности. Спектакль этот вновь наводит на мысль о том, что Прокофьев не только создал эпоху в русском музыкальном искусстве, продолжив дело Мусоргского, Бородина и Римского-Корсакова, но и проложил широкие пути в музыкальном искусстве Украины, преодолев препоны, сдерживавшие слияние традиционной песенности с современным профессиональным композиторским творчеством. Новая постановка (не во всем, правда, «безгрешная», не всюду необходимо контрастная) активно утверждает идею народности обаятельной музыки Прокофьева.

Итак, мы можем говорить о различных тенденциях в режиссерской практике Большого театра. Одна из них — тяготение к зрелищному, внешнему раскрытию идей и образов; другая — стремление к вдумчивому проникновению в музыкальную драматургию оперы.

В театре сегодня нет явных борений этих тенденций. Они как бы сосуществуют, рассчитанные на вкусы различных слоев зрителей. Отметим, что, ощущая поддержку у части аудитории и находясь в благоприятной среде, навыки внешнего, зрелищного прочтения партитуры — менее продуктивные, по нашему мнению, — могут закрепиться и канонизироваться, а затем стать препятствием на пути развития высокого музыкально-театрального искусства. Выразим надежду, что художественно более ценные, действительно реалистические черты постановочного стиля в конечном счете возобладают.

М. Максакова

Настоящий певец — это индивидуальность

Вокальное искусство переживает сейчас, как мне кажется, очень сложный период. Сложный потому, что как-то сместились привычные ориентиры и критерии, но еще не установились окончательно новые художественно-критические постулаты, помогающие определить истинную значимость того или иного явления в этой области. Я говорю не о технологических принципах постановки голоса и воспитания аппарата певца, а об интерпретации, о прочтении того или иного произведения.

Мы очень часто употребляем слово «современный». Я опасаюсь, что оно стало сегодня своего рода «панацеей от всех бед». Современное адекватно в наших устах положительному, интересному. А вот в истинное его значение мы, как правило, не вдумываемся. Если бы и вдумались, вряд ли смогли бы точно определить для себя, что же оно означает.

Я хорошо понимаю, что такое несовременное исполнение. Но, признаюсь, сформулировать ответ на вопрос, что же такое современное исполнение, я пока еще не могу. Все чаще в последнее время я ловлю себя на том, что любимые и до последней ноты известные песни и арии даже в исполнении иных больших мастеров меня чем-то не удовлетворяют. Сама манера пения, не говоря уже об интерпретации, порой выглядит как некий архаизм, как прекрасное прошлое, но ни в коем случае не настоящее. Сегодня надо петь те же арии как-то по-другому, находить в них какие-то иные смысловые акценты, иные краски и нюансы. А для этого необходимо вслушиваться во все, что тебя окружает, выражать в искусстве свое восприятие жизни. Это неуловимый процесс, и здесь не может и не должно быть каких-либо рецептов. Я думаю, что такой способностью современно осмыслить музыку, созданную даже два-три столетия назад, отличаются только ярко индивидуальные натуры, умеющие остро реагировать на события и явления того мира, в котором они живут.

Надо услышать что-то свое, мудрое и неизменно интересное для современного слушателя в давно знакомых ариях, романсах и песнях. Только так можно внести свою лепту в летопись искусства. И именно так вносили ее в свое время Шаляпин и Нежданова, Голованов и Пазовский, чьи записи являются для нас своего рода историческими документами, выражающими в художественной форме психологию и эстетику определенной эпохи.

Индивидуальность... Это очень много в искусстве. Это все. Ради нее можно простить артисту отдельные технические погрешности (вспомним, например, горловое звучание голоса И. Ершова). Ради нее можно не замечать несценичную внешность. Но как редко мы встречаемся ныне с яркой индивидуальностью!

Для меня первым признаком подлинно творческой личности служит поиск, красной нитью проходящий через всю жизнь артиста, напряженный, неустанный поиск новых граней, новых толкований давно известной нам музыки. Мы же зачастую из сезона в сезон слышим одни и те же, словно запечатленные на пластинку, трактовки вокальных произведений. Проходят годы, и ничего не изменяется. Певец поет все так же — и в двадцать лет, и в тридцать, и в сорок. Только голос постепенно тускнеет, делается плоским, неинтересным. (Впрочем, то же самое можно сказать и о некоторых инструменталистах, дирижерах.) А ведь жизнь не стоит на месте, развиваются, обогащаются сознание, психология и восприятие слушателей. Вот почему неустанная работа, неустанный поиск обязательны для современного искусства, современного артиста.

Однако, если мы обратимся даже к певцам, уже завоевавшим популярность, мы редко у кого найдем в полной мере это качество. Вот несколько примеров.

Елена Образцова. Данные ее поистине превосходны — как вокальные, так и сценические. Как известно, она оказалась лучшей среди певиц, со всего мира собравшихся на Четвертый международный конкурс имени Чайковского, и заслуженно была удостоена первой премии и золотой медали. И тем досаднее, что актерски она порой раскрывается не полностью. Сошлюсь хотя бы на недавно слышанную мною в Большом театре «Аиду» с Образцовой в роли Амнерис. Претензий к вокальному прочтению партии у меня нет почти никаких — голос звучал полно, свободно, красиво. Удивили меня какие-то моменты отключения, вернее, выключения из образа. Когда приходила пора петь, Образцова преображалась и подлинно творила. Но едва лишь наступала для нее пауза, как она двигалась по сцене вне музыки, словно не слышала музыки.

Конечно, вина здесь не только актрисы, но и режиссера, который, вводя ее в роль, очевидно, не объяснил до конца смысл мизансцен, смысл всего сценического рисунка образа. Но и сама

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Максакова

Настоящий певец — это индивидуальность

Содержание